Пантера, сын Пантеры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внезапно он услышал невдалеке — ему даже почудилось, что у самых ног — тихий рык. Он огляделся: на проплешине в густой пожелтелой траве лежала, вытянувшись о весь рост, самка царского леопарда, огромная черная пантера: узор на ее шкуре, черный по истемна-серому, даже в полумраке светился и переливался, меняя свои очертания и делая зыбкими контуры зверя. Пантера была почти неподвижна оттого, что истощение ее достигло предела; ибо не только голод испытывала она — у сосцов ее лежали новорожденные дети, семь пятнисто-черных, как и она сама, детенышей. Чудом было как их рождение, так и полное сходство с родительницей — ведь известно, что и темные леопарды крайне редко производят на свет тких же темных. Но сейчас эти царственные потомки находились в жалком состоянии — искали молоко и не находили, теребили пустые сосцы и не могли вслух возмутиться коварством и лицемерием природы.

Их мать, обессиленная, как было сказано, сразу голодом, жаждой и родами, могла лишь слегка приподняться навстречу незнакомцу.

— Сестра, — произнес отшельник, — я несу в себе мир. Если тебе нужно нечто от меня — возьми, даже если это будет моя плоть.

Разумеется, тут он вспомнил Будду, но то, что он произнес, хотя и вполне искренне, было одними словами.

Пантера попыталась ответить — и не смогла. Ему показалось, что если бы она заговорила, то была бы человеческая речь. Еще он заметил, что вокруг ее брюха показалась скудная кровь, будто она порезала о траву сосцы, набухшие пустотой.

— Тебе нужна не плоть, а вся моя жизнь? — повторил отшельник.

Пантера попыталась достичь его ползком, но помешали дети, что повисли под животом и путались в ногах. Отшельник подвинулся еще на шаг и сел перед пантерой на корточки:

— Может быть, ты возьмешь мою силу — мою прОклятую богами силу?

Пантера, изогнувшись, водрузила передние лапы ему на плечи и повалила в траву, которая показалась саньяси на удивление мягкой и шелковистой; от нее, а, может статься, и от дыхания пантеры веяло на него ночными дурманными цветами. Это дыхание овевало ему лицо и туманило разум. Алые зрачки на фоне живого изумруда радужки вонзились ему в лицо — оба цвета были цветами рая — и чей-то голос горячо шептал в изумленное ухо:

Слова эти были, как он понял, самим свершением. Легкое и чистое касание зубов у самой яремной жилы заставляло его силу исходить вовне, и это наполняло отшельника блаженной легкостью. Тут пантера подпихнула его, странно съежившегося и помягчевшего, с блаженно помутившимся взглядом, под свое огромное тело, к соскам, которые распирало сладким молоком. Он пил и смеялся от счастья, что жертва принесена и принята и что он возрождается к жизни столь удивительным образом: не сослагательным, как в стихе, а повелительным наклонением.

И вот стала сама Черная Нарджис, Черная Пантера гор и Голубая Лилия долин, рядом с Галиеном, опершись о плечо сиррского брата тонкой смуглой рукой, а другую протягивая библскому брату.

Выступила как бы тенью, и образ ее ткался по мере того, как велся рассказ о ней — кем? Галиеном, самим Эшу или самой судьбой в лице Нарджис? Ибо ее история теперь стала иной, не вполне такой, как рассказывал об этом Галиен.

От него, правда, остался эпический тон, прерываемый по временам ехидными репликами самой восхваляемой особы.

Нарджис была аманатом из маленькой страны Хассен, граничащей с Сирром, где обосновались потомки ирландских террористов и исламских фундаменталистов, погибших за правое дело. Поскольку первые были в основном мужчинами, а вторые — женщинами, некогда, лет двести назад, произошло обоюдное замирение по причине неизбежности брачных уз, однако воинственные традиции сохранились во всей полноте. Юных женщин в этой малой земле воспитывали почти как амазонок, юных мужчин — как их охранителей (хотя в бережении нуждались только совсем маленькие девочки — лет до шести-семи).

Две волны предков схлестнулись и затихли во всех прочих потомках, но в Нарджис и подобных ей — сложились и преумножились.

(Ты ведь не думаешь, Эшу, добавила Нарджис, что Библом и Сирром замкнулась вселенная? В ней еще много чудес).

Во многих странах считается, что лучшая охрана для владык — женская, подобно тому как это было в Дагомее и Индии, а лучшая женская стража выходит из страны Хассен. У себя в земле девушки, предназначенные к выводу из нее (по большей части незаконные отпрыски и сироты, до кого нет дела их дальней родне), бывают обучены куда серьезней тех, кто остается, и с детства приучаются к тому, чтобы полагаться не на мужчин, а на самих себя и более ни на кого. Там же, куда они являются, им запрещено вступать в брак с местными уроженцами, которые могут быть проводником зла и опасности для владык. Все это изначально замыкает круг пантер и толкает их в объятья друг к другу.

Ты спрашиваешь, можно ли назвать любовью то, что не несет в себе плода и не является причиной зачатия? Но ведь ребенок — не единственный исход любви, даже если он рождается от любви, что бывает редко.

Детское прозвище этой Серебряной Вазы с Голубой Хризантемой было Фалабелла, имя карликовой боевой лошадки, потому что воевать она начала много раньше, чем достигла обычного роста и силы, и еще потому, что почетное имя для женщины в стране Хассен обыкновенно включает в себя имя кобылы. Так, одну из прародительниц тамошних жен называли Кинчем, в честь великолепной венгерской самки арабских кровей.

Волосы Нарджис от рождения были седые с легчайшей голубизной, а кожа — такая смуглая, что она казалась ожившей статуэткой из бенинской бронзы или не виданного на этой земле черного эвкалипта.

(«Особенно когда побреюсь, — добавила тут Нарджис, — а то белый пух по всему телу».)

Ее прекрасные волосы были заплетены в семьдесят семь косиц (которые произрастали на голове квадратно-гнездовым способом), на стройных ногах, неутомимых в беге, ловко сидели остромодные сапожки на каблуке (приходилось натягивать их аж до самого горла), а посредине шла широкая перевязь с мечом хорошей стали, а не дубовым, как бокэн ее друга. (А кроме них, на теле не замечалось вообще ничего, итожила Нарджис.)

Ростом она была по плечо обоим братьям: поскребышек, остаток, ядовитая капля на дне бокала.

(«Я ведьменыш, чего не сказал наш сентиментальный романтик, — объяснила она. — Дьявольский буро-красный налет, и еще с плесенью, который был на безымянном младенце, которого подбросили на нейтральную территорию, там смыли, но черный цвет кожи от того еще укрепился и проявился. Меня и в Хассене, и, наверное, в вашем Библе одинаково считали вражьим семенем. Оттого и выросла неукладистой по характеру».)

Линия, разделившая былую целостность, то же, что и линия будущего соединения, далеко не всегда пряма и тем более не напоминает классическую ян-инь. Чаще всего она извилиста и зазубрена, тем самым доказывая не столько единство оригинала, сколько общность символа и диабола, то есть соединяющего и разделяющего начал, и неразличимость в человеческом существе границ между мужским и женским. В самом деле, нежно вылепленные черты лица Гала как бы отвердели в чертах Нарджис. О ней еще говорили: она, похоже, настолько женщина, что не соизволяет ею казаться.

(«Я не из тех жен, что всю жизнь тратят на ублажение и окормление своего сопостельника, — говорила Нарджис. — И носятся потом с плодами брака, будто эти навозные детеныши сотворены из чистого золота».)

Гала и Эшу оба читали у Ариосто — или Итало Кальвино — про доспех Бритомартис, который делал ее воином, проявляя и выводя наружу ее внутреннюю воинственность. У Нарджис было иное ядро, чистейшей и незамутненной женственности, которое не было нужно ей в те времена, когда ее числили колдовским отродьем. Такой она и прибыла в Сирр в свите некоего юного вельможи, аманата, так сказать, первой степени.

Именно Галиен занимался Нарджис, когда она только что прибыла в Сирр. Этакая низкорослая девчонка; он нависал над нею, как вопросительный знак над восклицательным, как Лам над Бет. Темная лошадка со спутанной войлоком гривкой, говорил он. И еще по пословице: умывается в серебряном тазу — обтирается рукавом, щеголяет шелковым платочком — сморкается в щепоть.

Боевыми искусствами владела Нарджис куда лучше, чем женским рукоделием. Всю жизнь она инстинктивно стремилась к совершенству, и те сферы, где совершенство было для нее труднодоступно, сразу становились и недоступны, и наглухо отгорожены. То же было и с мастерством женского очарования и обольщения.

Она как-то рассказала, что в ее земле Хассен есть такая одежда для первосвященника, где по обводам по недосмотру выткан любовный стих, так что попы отказались служить в ней Богу. Прочесть о наготе значило для них облечься в наготу перед лицом Всевышнего. Почему Бог и любовь, Бог и открытость оказались них несовместимы? Разве любящая дуща не нага и так — и не открыта вся Господу?