Пантера, сын Пантеры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Син сама не заметила, как обернулась, — и увидела перед собой сплошное сияние.

— Ты права. В тебе путь между нашими мирами, и дитя, которое ты должна подарить Библу во имя его негодования, уже дышит в тебе.

— Но этого не может быть. Ни Иосия, ни Пантера…

Она оборвала себя — выговаривалось нечто уж очень странное.

— В Сирре то, что должно случиться, все равно, что уже есть. Но если бы не закон, запрещающий нам брать плодовитых, я бы забрал тебя вместе с ребенком или его замыслом и дерзнул переписать предначертанное. И настоял бы на своем: но ты — ты ведь сама хочешь вернуться? На свою родину?

Напрасно он спросил. Да, судьба ее хотела, душа ее — тоже, но не сердце. И все-таки Син кивнула в ответ: не из жалости к оставленным людям, но из одной гордости и словно протестуя против насилия, совершенного даже не над ней самой, но над чем-то, бывшим в ней главным.

— Тогда запомни напоследок: отчизна плоти — земля, отчизна сердца — любовь и только любовь. Поистине она такая же разрушительница собраний, как и смерть: разводит благополучные семьи, кладет меч между отцами и их отпрысками, рвет плотины, узы и путы. Ибо лишь любовь прочно прилепляет мужа к жене и жену к мужу, а не доброе согласие. Любую традицию и любой закон она рушит, не замечая того, во имя сути человека. Иди путем любви! Впрочем, зачем я говорю это тебе, той, чей путь уже решен и записан в ребенке? Ведь твое дитя и есть твой путь; я говорил, что ты однажды соединила разъединенное, а он станет самим соединением и упрочением.

— Запомню. А теперь отпусти меня.

Тут же ее вынесло с плодоносного — на засушливый берег сна, к любящим ее; и впервые в жизни Син испытала горечь, что таится в исполнении желаний. Не было вовсе в этом мире ни подземного поезда, ни работы, а лишь гигантский зал, где она, устав от уборки, заснула за какой-то шторой.

Когда Син рассказала матери о том, что произошло, та спокойно ответила:

— Иди лучше в бане попарься, сновидица. Ты делаешься настоящей девушкой. Хм, а верно ведь говорят, что в нашем роду нередко следствие опережает свою причину…

Баня — прекрасная штука: раскупоривает человека, открывает самым разным веяниям, и единственная трудность — в том, чтобы не подхватить ничего дурного и тлетворного. Вот и вышло так, что когда все события, случившиеся с Син во сне и наяву (но никто не берется в данном случае разграничить сон и явь), сплавились в одно, оказалось, что девушка затяжелела. А отчего — от искры, от капли, от легкого праха или от слова, подобного ветру — кто возьмется угадать?

Рождество

И вот — гвоздик на коромысле неуравновешенных весов — через десять месяцев после Науруза, девять — после Дня Великой Приборки, восемь — после Бельтайна наступил канун зимнего солнцестояния. К этому дню, завершающему старый лунный год, что через несколько дней плавно перетечет в новый солнечный, и к этим бесхозным денькам народ Библа готовится много загодя. Из подмандатных Великой Библиотеке южных провинций, пользующихся дефицитной культурной информацией в обмен на свой натуральный продукт, тех самых, что, как говорилось, кланяются Библу, но в рот глядят Сирру, везли фрукты во всех видах. Тут были сушеные белые груши и черные сливы, вяленый в меду инжир и хурма без кожицы, подернутая как бы сладкой плесенью, похожая на сердолик курага и финики, сквозь кожицу которых просвечивала их загустевшая от солнца темная кровь. Виноград поступал двух сортов: свежий — черно-сизый и бескостный, с пленительным пряным запахом, и сушеный, вернее, обкуренный серным дымом до светлой золотистости: кишмиш и сабза. А сушеные дыни, загодя нарезанные длинными ломтями! А странные колючие плоды, снаружи похожие на гигантскую шишку, душисто-сладкие и желтые внутри, и другие, почти того же вкуса, но шерстистые, маленькие и зеленые, с маком семян! А толстые пучки пряной зелени, гофрированная капуста, хрусткий алый редис, победно пламенеющая морковь! А репа, а брюква! Всё было не гидропонно-парниковое, а земляное, всамделишное. Совсем с другого направления, северного, везли скоромное: символ нынешнего года, по суеверным слухам, находящегося под покровительством Кабана (да не простого, а Желтого и Идущего в Гору), — молочных поросят. Стройными рядами возлегли они поперек магазинных прилавков, распустив хвостики, распялив копытца, трогая восковой бледностью лиц и голубизной полуприкрытых глазок; благочиние нарушала лишь узкая рваная рана за правым ухом. Из других мяс, не столь деликатных и судьбоносных, преобладали громоздкие говяжьи и конские туши — мясник на глазах у алчущего рубил их топором на смачные ломти, — но для гурманов существовали и сотни сортов нежнейших колбас, ветчин, шпикачек, сосисок, сервелатов и буженины, заранее нарезанные, упакованные в прозрачную одежду и вообще оформленные весьма изящно и деликатно, они отвергали самую мысль о своем животном происхождении. Рыбы в Библе не любили и парадной едой не считали — наводила мысль об утерянных водных просторах.

Но неужели сам Библ не произвел ничего для своего праздничного стола? Ни в коем разе! Нет и еще раз нет! Мы отнюдь не забыли о диковинно жирном молоке, набранном здешними коровами на безводье, о желтом твороге и масле, роняющем с холодной поверхности капли росы, о пышных белых хлебцах из привозной муки, присыпанных кунжутом, и черных плоских лепешках местного помола — с кардамоном и тмином, об инкубаторных яйцах — символе страстно желаемой плодовитости — традиционно крашенных в различные оттенки синего и голубого. Здешней работы были и вырезанные из простой белой и дорогой серебряной бумаги снежинки, которыми декорировалось что ни попадя из съестного.

В самый разгар традиционного полуночного пира в семье Иосии случился второй, неурочный праздник: врач, с большим трудом оторванный от возглавляемого жареным поросем стола, и соседка, рожавшая по меньшей мере два раза, приняли у юной Син младенца, крупного, тощего и длинноногого. К небольшому конфузу собравшихся, которые прекрасно были осведомлены, в каком состоянии принял Иосия свою молодую супругу, ребенок оказался явно мужского пола. (Будем считать, что сплетни до ближних людей в свое время не дошли…) Иосия, будучи тут же наскоро пытан об авторстве, молчал и загадочно улыбался; так же точно улыбался и младенчик, вместо того чтобы реветь, как они все, от перепуга и огорчения, что явился в неуютный мир. Но это еще ничего, в конце-то концов, случаются и у молвы ошибки, и у провидения накладки. Как потом проговорились врач и повитуха, занимались своим ремеслом они вовсе не у чистой, должным порядком застеленной кровати. Дело в том, что ребенка по срокам ожидали через неделю, никаких признаков скорого разрешения от бремени не было замечено тем же врачом, и Син вместе с мужем, ничтоже сумняшеся, решили праздновать смену календаря в неформальной обстановке: но не в гараже, а у мамы на конюшне — ввиду некоторых неотложных маминых дел. В подобных заведениях, как можно понять, бывают не только денники и сбруйные склады, а и простые комнаты для дежурных с кроватями и даже со столами. И не скотина какая лягнула будущую мать — все они ее любили и не повредили бы ей даже с перепуга; просто, идя через двор, она то ли слегка оступилась, то ли тонкая луна под конец своего царствования решила поворожить и как-то особенно глянула на высокий живот Син. Тут же начались бурные схватки, будто ребенок только и дожидался повода, чтобы выбраться из душноватой тесноты на волю. Анна и муж едва успели уложить роженицу в чистое сено перед мордами двух пожилых сиррских скакунов, как пошли потуги. Прочее совершилось так быстро, что призванным к ложу медикам осталось только признать факт свершившимся, удостоверить мужской пол младенца и самым научным методом перерезать пуповину. После чего их щедро оделили монетой и выпивкой и выставили восвояси, даже не слушая гигиенических рекомендаций, которые в изобилии неслись из уст обоих. В яслях было так тепло и покойно, что Син тотчас же уснула, прижимая сына рукой; сено оказалось сменить легче родильной простыни, а накрыть вместо одеяла можно и новой попоной.

— Благо еще, что у нас один ребенок, а не двое, — сказал чуть позже распаренный и счастливый Иосия брату. — Примета нехорошая: в ночь ясной звезды, да при луне, да не в доме, хоть и под крышей, одни оборотни и ведьмаки рождаются, а уж если близнецы, то младший не иначе как от самого Черного.

— А если вообще трое? — спросил Закария в ответ.

Вопрос был не так уже неуместен. Плаценту по допотопному обычаю и совету повитухи, которая вернулась после того, как врач, отчаявшись завладеть сим детским местом ради изготовления дефицитных препаратов, удалился на почтительное расстояние, нарекли «младшим братцем» и потихоньку закопали в дальнем углу гаража, нагромоздив туда поленьев. Как раз там, повыше этажом, хранилась, дожидаясь перемещения в новогодний башмак, тщательно упакованная и увязанная шкатулка с Лизиным презентом, и за те три-четыре часа, которые оставались до прихода Санта-Клауса, оба братца уж как-то, да успели вволю наговориться и договориться.

Впрочем, кто знает! Первая связь между ребенком из дерева и ребенком из плоти могла установиться и раньше, еще до того, как токи пошли через оборванную пуповину, сохранившую память о своей принадлежности: ведь оба соединялись памятью о своем первоначале. Во всяком случае, установившись, она не прерывалась и тогда, когда одна половинка близнецов очутилась в Сирре, отчизне любви и обители сердца, а другая осталась в Библе; и не через телесную географию, а через духовную метафизику отныне протягивалась связь между ними.

Утром Закария с торжеством извлек из поставленной под дерево непарной обуви ларчик с жуком-притворяшкой внутри и поднес своей приодетой по мере сил и разумения супруге, которая дожидалась его, сидя под раскидистой пальмой в кадке: традиционных елей в здешней природе почти не осталось — извели на писчебумажные нужды. Пальма была вся в шарах, цепях и фигурах, с ангелом Благой Вести под ярким навершьем в виде пятиконечной звезды — нарядили они ее вместе с Анной еще до конюшенного инцидента.

Тогда-то и пригодились Элизабет все те кукольные вещицы, которые она сшила и связала для своих мифических деток — ибо никакой всамделишный пискунчик не мог быть так мал, как этот, вышедший из дерева. Тогда и она сама была спасена от бесповоротного погружения во тьму — ее безумная прихоть сумела воплотиться в чудо такого рода, что и сами легко укореняются, и окружающим пособляют укорениться в жизни. Дитя, с легкостью замирающее, прикидываясь куклой или статуэткой, едва на него попадет профанный взор, тем не менее исправно потребляло молочную смесь из бутылочки, нимало не болея животиком, пачкало подгузники, тихо пищало, когда возникала очередная настоятельная потребность, и росло куда быстрее своего то ли братца, то ли племянника. Через полгода им суждено было сравняться, и одевать их стало можно в одинаковый размер.

А пока вокруг стояла ночь, шумел кругом праздник, взрываясь пучками петард, лихо рявкал баян, нестройно, но истово вздымались к небу пьяноватые голоса. Спала в доме на чистом белье вдосталь потрудившаяся Син, спал рядом в колыбельке ее младенец, спал до поры в благоуханном полене его непризнанный родич, спали в роще деревья — то, что было судьбой Закарии, и то, что должно было стать символом Дома…

И уже набухало в потаенной тишине слово, семя, которое должно было прорасти.

Ибо история о рождениях, случившихся в Ночь Солнца, и празднике матерей, совпавшем с недельным торжеством завершения и начала года, имела свое логическое, а значит, и неизбежное продолжение. Насчет же того, что неизбежно, всегда можно сказать, что оно уже совершилось.

…Дерево, которое беглая Лизе использовала для того, чтобы запрятать свой остаток, казалось напрочь погибшим. Ни одна самая щедрая весна не выбивала из него ни листика, ни цветочка. Ствол, однако, был округл, гладок и едва бугрился в тех местах, где от него отпилили сгоревшие когда-то ветви, налит силой, как хорошо сбалансированное оружие, а мощные корни змеились и переплетались, клубами выступая из земли. По слухам, каждую двуличную ночь с октября на ноябрь некие духи отмечали здесь тризну в память о неких привязанных к дереву и сожженных ведьмах. А в самый разгар весны, в ночь Бельтану, этот проклятый Майский Шест, как говорили те же люди, по-прежнему становился центром дьявольских и ведьминских игрищ и сборищ. В полнейшей темноте, которая обрушивалась на теплую землю в полночь, а то и в неверном свете огромной луны, пробравшейся сквозь волнистые туманы, по всей роще мелькали и кружились несветящие огни и невидимые тени, слышалось то стройное пение, то струнное бряцание, снегирями свиристели флейты и колокольно звенели бубны. Так упомянутые духи неведомого роду и племени вспоминали о давно умолкнувшем и категорически запрещенном дневном ликовании, когда на шест водружали поперечное колесо с разноцветными лентами, увитое цветами и зеленью, и водили вокруг хороводы вместе с Майской Королевой и Королем Робином в малиновом камзоле и зеленых штанах. Так длилось до первых петухов. И каждый год с утра пораньше подбирались поближе к месту ночной свистопляски робеющие обыватели, дабы удостовериться, что она не оставила после себя ровнешеньки ничего для поклажи и продажи, на сдачу или на дачу, для употребления внутрь или наружу. Среди народа упорно циркулировали легенды о лоскутах и почти цельных кусках атласа, ситца и парчи, отдельных предметах и даже парах дамского кружевного белья, еле початых бутылях заморских зелий и — даже — о золотом и серебряном ломе.

Однако в том году на поляне было хоть шаром покати — будто Лизе своим появлением спугнула празднество или сделала его ненужным. Лишь под самым стволом, уютно уместившись в гнезде корней, лежал, подобно ожившей мандрагоре, или альрауну, крошечный нагой ребенок женского пола: должно быть, решили все, какая-нибудь ведьмочка или колдунья разродилась им от буйной пляски или даже скинула, едва успев зачать во время гульбы. С бесова племени еще и не то станется!

Девочка и в самом деле была как только что из утробы: в пурпурно-сизой родовой смазке, что делала ее похожей на гоноболь. То бы еще ничего, все детки рождаются иссиня-красными и как бы с легкой плесенью, однако оттенок кожи чертова дитятка был куда ярче и насыщенней, явственно напомнив искателям поживы адское пламя. Еще им показалось — а, вероятно, так и было на самом деле, — что налет на коже дитяти был, собственно, не налет, а тончайший мох или мех, наросший на коже. Подсохнув на солнце, он стал отливать серебристой голубизной, что прилично, скажем так, кролику или там шиншилле, но никак не человеческому созданию. Само же дитя, поостыв, сделалось не алым, а просто темным. Тут вездесущие кумушки припомнили, что любой черномазик или черножопик рождается красным и только потом ударяется в шоколад, так что, может, и незачем грешить на нечистую силу. Тем более что девочка была прехорошенькая и так потешно морщила голое личико, плача от холода с крепко прижмуренными глазками!

Поразмыслив, бабки все-таки решили, что не надобно им такового подарочка — ни в одну самую что ни на есть бездетную семью такое не сбудешь. Самое место ему там, откуда пришло — в Сирре или того навроде.

Лизаветиных страннических трудов они на себя не принимали: попросту стали в круг, стиснувшись плечом к плечу и прижав ладони к глазам, пошептали-пошептали — и голубое дитя исчезло, как вовсе не бывало. Будто примерещилась почтенным гражданам и гражданкам Библа эта новая буква, новая руна неведомого алфавита.