— А ты из трофейного бьешь?
— Бью! А как же!
— Тогда порядок. — Он придерживает лошадей и, сев со мной рядом, окунает в разбитый горшок сметаны лепешку и ест, как мальчишка, облизывая вымазанные пальцы. — Ох, полицаи! И любят же смачно пожрать, сволочи! — хохочет он.
Едем рысцой по целине. Невдалеке стена неубранной кукурузы. Вдруг видим, из кукурузного поля выходят три зайца. Что-то их удивило и привлекло, и они, высоко подняв уши, сидят рядком на снегу и слушают звон бубенцов.
Отмахав за день километров сорок, копи примчали нас к глухому селу. Остановились у какой-то хозяйки — обстановка подходящая, немцы здесь не появлялись. Мы распрягли коней. Пришлось забинтовать им ноги — проваливаясь сквозь ледяной наст, они в кровь ободрали лодыжки. И сейчас, стоя с торбами на шеях, от боли бьют копытами.
Хозяйка была счастлива — мы отдали ей окорок. Устроила нас на большой крестьянской кровати, сама с детьми полезла на печку.
Ночью мела пурга. Ветер стучал ставнями, завывая в трубе. Где-то неподалеку выли волки.
Утром мы отправились дальше. Ехали в открытую по дороге. Среди дня нам попалась навстречу бричка, запряженная старой клячей. В бричке сидели трое вооруженных полицаев. Василий насторожился.
— Если привяжутся с проверкой документов, — сказал я, — коси из автомата. Не привяжутся — пусть шпарят мимо.
Бричка поравнялась с нами. Увидев в санях немецкого солдата с винтовкой, полицаи даже не почесались. Мы мирно разъехались. К вечеру, когда заходящее солнце глядело нам в спину, на дороге впереди показался какой-то человек. Он сошел на обочину и дал нам проехать. Проезжая мимо, я взглянул ему в лицо, и оно мне показалось очень знакомым. Проехав метров сто, попросил Василия развернуться и догнать прохожего.
— Куда путь держишь, мил-человек? — спросил я прохожего.
— В соседнее село.
— А где живешь?
— Вой там. — Он показал на небольшую балку с редкими домиками.
— А меня признал?
— Ни.
— В Кировограде бывал?
— Був.
— Ну, тогда бывай здоров!
Мы снова развернулись и поехали своей дорогой.
— Чего ты к нему привязался? — спросил Василий.
— Узнал подлеца. Это тот самый полицай, который командовал экзекуцией, когда меня пороли… Помнишь, рассказывал?
— Что же ты его не прихлопнул?
— Успеется. Чего ему на дороге валяться, на след наш наводить. Мы в его село едем. Отдохнем. Подкрепимся. К вечеру навестим…
И мы навестили его в той хатенке на краю балки, которую он указал. Старуха, приютившая нас в селе, знала этого полицая. Приметный, без уха. «Хуже немцев, ирод проклятый! — пожаловалась она. — Недаром его Одноухим кличут. Кто-то, видать, ему ухо отрезал, что ли, или откусил».
В его дом мы вошли поздно вечером. Сидит эта толстомордая гадина в белой рубахе, уплетает вареники и горилку хлещет.
— Сидайте вечерять! — приглашает.
— Некогда нам, дела. Так ты меня не признал? — спрашиваю. — А в Кировограде был?
— Був.
— Там меня в лагере полицаи пороли, а ты, гад, ими командовал…