Прикусив губу, со стиснутыми зубами, обливаясь потом, я лежал на скамейке, обхватив ее двумя руками. Били меня топкими кусками резины, отрезанными от автомобильной шины. Били по очереди два полицая-украинца, стоявшие по бокам скамейки. После каждого удара палачи смачивали резиновые плети в ведре с водой.
Мордатый, разжиревший полицай, с фашистской повязкой на рукаве, отдавал команды — по своему личному усмотрению. Когда очередь дошла до меня, он пробасил: «Всыпь-ка ему тридцать горячих! Хлопец жилистый — выдюжит!» (Мог ли я тогда знать, что этого толстомордого ублюдка полицая я сам лично расстреляю в феврале 1943 года в одном из сел под Харьковом?)
А пока меня били. Сначала было ужасно больно — мокрые плети обжигали тело. Потом боль притупилась. «Крещение» я выдержал, но идти сам не мог: дрожали и подкашивались ноги, бил озноб, кружилась голова, мутилось сознание…
И вот я снова в тюрьме, снова на своем обжитом месте, на втором ярусе деревянных нар. Камера невелика и набита людьми до отказа. Со мной рядом, почти друг на друге, лежат человек двадцать. Грязь. Зловоние. Духота. У многих дизентерия. Параши в камере нет.
— Что, сынок? — обращается ко мне все тот же старик. — Тяжко?
Я молчу. Лежу на животе — на спине лежать не могу.
— Изверги! — говорит он. — До чего ж довели людей!
Мне жарко. Тело горит. На бок не повернуться, ноют суставы.
Лежу на локтях, подперев голову руками, горючие слезы текут по щекам.
— Сынок, а сынок!
Кое-как прихожу в себя. Все та же тюремная камера. Задыхаюсь от жуткой вопи. Ощущаю и сильную боль — к окровавленному телу прилипла рубашка. Бородатый старик тормошит меня за плечо.
— На, поешь! — и сует мне в руку кусочек жмыха.
— Воды бы…
— Воды нет.
— Мочу скоро пить будем, — говорит скуластый мужчина, свесивший ноги с противоположных пар. Он докуривает немецкую сигарету. — Кому?
Окурок переходит из рук в руки. От жмыха во рту сладковатый привкус, вызывающий тошноту. Хочется есть, но еще больше — пить. Сколько в таких условиях может выдержать человек, доведенный до кондиции?
На тюремном дворе раздается выстрел, но никто не обращает на него никакого внимания.
В камеру входит пленный боец с забинтованной головой.
— Кто там стрелял? — спрашивает сосед-матрос.
— Наш один застрелился, — отвечает боец. — С тремя шпалами. Полком, говорят, командовал. Встал около ямы и сам себе пустил пулю в лоб… Так с пистолетом в яму и упал.
— И сейчас там лежит? — спрашивает усатый мужик с длинным лицом.
— А где же ему быть, там и лежит. С орденом Красного Знамени на груди.
— А немцы?
— Подошли к яме. «Капут» — говорят. И ушли.
— И пистолет не достали? — не унимается матрос.
— Да разве его оттуда достанешь. Там метров восемь глубины. — Матрос стремительно вышел из камеры.
«Шарап»
Медленно пробираюсь к выходу в коридор. Пол скользкий от нечистот. Люди сидят неподвижно, кто-то едва жив, а кто-то уже мертв.
— Опять штабелями сегодня в ров свозить будут, — говорит лысый однорукий пехотинец.
— Вот так и свезут всех, — бросает кто-то из сидящих на ступеньке лестницы.