— Atrak… Zirgs… Hospitalis Saldus… bet tad tev…[42]
Я показал ему жестами — расстрел! Старик понял, что я бежал из полевой жандармерии, и закивал головой…
В трюме
Сильный запах нашатыря вернул мне сознание. Лежу на носилках. Перед глазами возникают, как из тумана, лица, белые халаты, косынки, шапочки врачей.
— Was fehit Ihnen? — Надо мной сестра в косынке с красным крестом на лбу.
— Weiss ich nicht. Bei dem Panzerangriff vom Panzer stьrzen… Arm!.. Hals!…[43] — отвечаю, напрягая силы, чтобы не попасть впросак.
Меня раздевают, закрывают простыней, кладут на другие носилки и куда-то несут, видимо в операционную. Чувствую укол. Больше ничего не помню.
Очнулся в палате. Я весь в гипсовых накладках, шинах, бинтах. Грудь, шея, рука… Полное безразличие и апатия. Только ноющая боль в руке и холодная скованность в шее.
Вошел пожилой врач. Белые резиновые перчатки держат два рентгеновских снимка в металлических рамках, с которых еще стекают струйки воды.
— Hier, die Hals wirbel etwas gequetscht, der Arm gebrochen, Splitter im Gewebe…[44] — говорит он.
Температура у меня поднимается. Забытье заволакивает сознание. Но стоит очнуться, как мною овладевает смертельный страх — боюсь в бреду проговориться по-русски. Обливаюсь потом. Душат кошмары: мчатся немецкие мотоциклы, лают овчарки, они обегают стволы деревьев в лесу, в котором я спасаюсь, и летят мне навстречу… Чья-то землянка, я кидаюсь в глубину и зарываюсь в сено… Над входом собачьи морды, у каждой на голове каска. Одна овчарка хватает меня за руку — больно — и выволакивает из землянки, вцепившись в руку, тащит меня по земле… Я ударяюсь головой о стволы деревьев. И вдруг навстречу летит легковая машина, в ней сидит капитан Бёрш. Я кричу ему: «Господин Бёрш! Господин Бёрш! Я здесь!» Он поворачивается, и я, к ужасу, вижу, что это капитан Фридрих Люцендорф! «Верните мне мою форму! — шипит он. — А где фуражка?» — «Не знаю! — кричу я. — Я ничего не знаю!»
— Очнитесь, господин капитан! — Голос откуда-то издалека. Я открываю глаза. Рядом сидит фельдфебель. — Где ваши документы, господин капитан? — говорит он ласково.
— В кителе, — шепчу я пересохшими губами.
— В носовой платок я завязал часы, деньги, зажигалку, «Браунинг» две обоймы и записную книжку. А где ваши документы?
— Не знаю. Ничего не знаю.
— Как ваша фамилия?
Я с трудом понимаю вопрос и бухаю первое, что приходит на ум:
— Геринг.
Он, видимо, понимает, что я отвечаю невпопад.
— Я спрашиваю, как ваша фамилия?
— Мюллер.
— Имя?
— Генрих, — говорю я наугад.
— Генрих Мюллер, — повторяет он и записывает в бланк-анкету.
— Год рождения?
— 1919-й.
— Где родились?
— Дюссельдорф, — говорю первое, что приходит на ум.
Мне снова плохо, и я теряю сознание.
Очнулся, когда два санитара перекладывали меня на носилки. На груди правой рукой нащупал кожаный кошелек, висевший на шнуре. Залез в кошелек пальцами, вынул анкету: «Генрих Мюллер… Это, значит, я… Из Дюссельдорфа… Господи, не забыть бы!»
[42] Скорее. Лошадь… Госпиталь Салдус… А то тебя… (латыш.)
[43] Что у вас? (нем.)
[44] Вот у вас сдвинуты шейные позвонки, сломана кисть руки, осколки в тканях… (нем.)