— Ну и злой же ты, лейтенант. Как собака! — сказал я ему на прощание.
Идем лесом. Держусь за провод. Ветви елок больно хлещут по лицу. Впереди и позади — автоматчики, уйти нельзя. Ясно, я попался. Почему? Видимо, потому что никогда за всю войну не был на передней черте и не представлял себе, как переходят фронт.
Да, мне жестоко не повезло. Фронта я не перешел. И финал пока невеселый: иду под конвоем автоматчиков…
Вот и землянка. К стволу большого дерева привязаны оседланные кони. Вернее, это не землянка, а шалаш, сложенный из бревен и засыпанный дерном и листьями.
Первый автоматчик уже успел зайти внутрь и доложить обо мне. Я вхожу следом за ним. В полутьме, вокруг опрокинутого ящика из-под консервов, сидят три офицера и режутся в карты. На ящике расстелена газета, на ней ворох немецких марок. В ногах майора откупоренные бутылки с вином.
Майор, командир батальона, только что выслушавший рапорт автоматчика, сидит в расстегнутом кителе, по всему видно, он здорово во хмелю. Рядом с ним лейтенант и капитан, они тоже изрядно поддали. В шалаше жарко от пылающей и дымящей железной печурки.
— Хайль! — говорю я.
— В скат играешь? — неожиданно спрашивает майор. Я гляжу на его розовое, освещенное горящей свечой лицо с блестящими глазами и как ни в чем не бывало отвечаю:
— Разумеется.
— Тогда садись!
И вот я уже в компании подвыпивших офицеров дуюсь в карты. Пьем вино и шнапс. Мне надо выяснить, где я нахожусь, но стоит мне только заикнуться, как майор перебивает:
— А ну его к черту, этот фронт! Надоело! Ходи лучше. Черви козыри! Куда ты суешь, не та карта! — Он останавливает лейтенанта, который перепутал масть.
Отдаюсь на волю случая — деньги у меня есть. Пью осторожно, слежу за всеми.
Игра кончилась. Офицеры ушли. Я лежу на соломе рядом с майором. В колеблющемся пламени свечи вижу его профиль, высокий лоб, щеточку волос, подстриженных бобриком. Он бледен, резко обозначены морщины у рта. Майор чем-то напоминает мне капитана Бёрша. Но этот не такой лощеный и не такой брезгливый.
— Черт бы побрал эту войну и нашего сумасшедшего фюрера, погубил германский народ. Сколько молодых погибло, сколько искалечено! — Он глянул на меня. — Вот ты, например, у тебя я заметил пять нашивок, значит, пять ранений, а ты еще совсем молодой, сколько тебе лет? Двадцать пять, не больше?
— Двадцать шесть.
— Ну вот, так я и думал, а ты уже калека. А сколько наших вообще полегло? Сколько без рук, без ног? Сколько в плену будут сидеть? Ведь войну-то мы все равно проиграли. Как ты считаешь?
— Да, я думаю, что трудно будет вылезти нам из этой каши, — уклончиво и осторожно лавирую я.
— Такая свистопляска, что живым все равно из нее не выбраться. — Тут разошедшийся фронтовик обрушил на Гитлера столько нелестных выражений, что сам устал: — Ох! Ну ладно, давай спать. — Он задувает свечу, и только красный пламень в печурке освещает сейчас лесное тесное жилище.
И тут я решаю еще раз испытать судьбу.
— Слушай, майор, — говорю я, не поворачиваясь к нему лицом. — Дело у меня есть.
— Что за дело?
— Потерял офицерскую книжку, куда-то запропастилась, а может быть, осталась в части, в моем личном деле, холера ее возьми!
— А где твоя часть?
— Если б я знал, болтаюсь по лесам, ищу ее…
— А ты из какой части?
— Из «Мертвой головы».
— Э-э-э, так она, говорят, из кольца вышла.
— Ну?
— А давно скитаешься?