— Наверное, но —…
— Для ваших родителей будет большей радостью видеть вас вместе с —…
— Да, я именно это имела в виду. Ой, извините —…
— Ничего, немного трудновато одной рукой держать «Кодак» и снимать одновременно, но я справлюсь. Повернитесь немного ко мне лицом.
Он отходит от борта, она поворачивается. У нее трепетная улыбка. Он щелкает затвором.
— Вам удалось поймать и меня, и статую Свободы в —…
— Да, в кадре будете и вы и мисс Свобода, причем вы — не зеленая.
Он возвращается к борту. Она присоединяется к нему, но становится на расстоянии полуметра. Он сокращает это пространство между ними.
— По-моему, нет камеры лучше, чем этот старомодный «Кодак». Или —…
— Что?
— Ничего. Проехали. По-моему, я совершал эту экскурсию уже раз пятьдесят.
— Вы в Нью-Йорке все лето?
— Все лето, осень, зиму и весну.
— О… Вы здесь работаете?
— Да. На кладбище.
— Извините, вы думаете, это честно — так прижиматься ко мне?
— Милая, тесные контакты на этом пароходике не могут повредить вам. Вы уже согласны выпить?
— Да, сейчас было бы здорово.
Они идут в трюм пароходика…
Спальня девушки в доме рядом с трущобами. Свет — только от шкалы радиоприемника. Мы видим две фигуры на постели и слышим, как девушка удовлетворенно вздыхает, тяжело дышит. Внезапно двумя этажами ниже слышится звон разбитого окна, свисток полицейского, разъяренные голоса людей. Воет сирена полицейского автомобиля. Голоса звучат громче.
— Что происходит?
— Буянят. Грабят.
В темной комнате Олли идет к окну.
— Второй раз на этой неделе. Не выглядывай!
Он выглядывает.
— Я никогда ничего такого не видел.
— Только не высовывайся из окна. Они стреляют по головам.
— Если бы у мира был язык, именно так он бы кричал, да, так бы он орал.
Он высовывается немного из окна. Его лицо озаряется красной вспышкой револьверного выстрела из полицейского автомобиля. Вздрогнув, он сбивает с подоконника горшок с цветком.
— Мой цветок!