— Зачем же тогда приглашал?
— Извини, конечно, но я не знал, что так получится. А ты уже домой собралась? Нам поговорить необходимо…
— Да, мне надо скоро уходить. Уже поздно…
Усов, ничего не ответив, взял ее за руки, ласково посмотрел в глаза и провел рукой по ее горячей щеке. Они сидели на квартире Усова, куда Шура пришла впервые. Видя просительную улыбку на лице Виктора, Шура почувствовала, что дальше не может на него сердиться. Она была утомлена ожиданием, взволнована рассказом Ганны, и ей хотелось сейчас только покоя, счастливого покоя с дорогим ей человеком.
— Мне надо уходить, — снова напомнила она тихо.
Но уходить ей вовсе не хотелось. Если бы Усов сказал, что ей надо поскорее уйти, то она, пожалуй, расплакалась бы от обиды.
Он снова промолчал и продолжал смотреть на нее упорно, с пытливой ласковостью в глазах.
— Уже темно. Ты меня проводишь? — спросила Шура.
Он подавлял ее своим упорным молчанием, как и всем своим поведением. Ничего никогда не требовал, ни на чем не настаивал, говорил, казалось, полушутя-полусерьезно. Впервые как-то поцеловал ее при прощании, уезжая на границу. Поцеловал дружески, искренне и просто. Она не обиделась, не запротестовала, а всю ночь не спала и все думала о нем, где он и что делает в эту темную дождливую ночь. Это были счастливые думы, ожидание чего-то хорошего.
Наступила ночь. С запада стала подниматься туча, и белые оконные занавески застлала мутная темнота. Полусвет июньской белой ночи падал на новые голубые обои, и Шура видела блестящую никелем кровать, высокую спинку дивана, стулья, большой письменный стол, на котором лежали бумаги и книги. Раньше этих вещей в комнате не было: стояла обыкновенная солдатская койка с соломенным матрацем, а вместо дивана какая-то рыжая тумбочка.
— Почему ты, Витя, молчишь? — тихо спросила Шура, боясь пошевелиться. — Мне же уходить надо… Вот ведь ты какой…
Но вместо того чтобы встать, она прижалась к нему плечом и почувствовала, что раньше стоявшая между ними какая-то невидимая стенка исчезла.
— Никуда тебе не нужно уходить, — проговорил он медленно, но с твердой властностью в голосе и встал со стула. Не выпуская ее руки, он продолжал: — Мне, Саша, сейчас надо уже уходить, а ты оставайся.
Первый раз за все время он назвал ее Сашей.
— Зачем тебе уходить? — огорченно спросила Александра Григорьевна.
— Мне необходимо быть на границе. Сегодня вечером над нашей территорией летал чужой самолет.
Слово, "чужой" Усов подчеркнул жестко, как бы придавая ему особое значение.
— Как чужой? — спросила она.
— Обыкновенно… чужой, — значит, не наш… В данном случае германский, с фашистской свастикой. Летал, должно быть, фотографировал…
— Он же не имеет права! Что же это значит? — растерянно прошептала Александра Григорьевна.
— Ясно, что не имеет права. Но это же фашисты! А они, как известно, с правами и законами не считаются…
Усов прошелся из угла в угол. Остановившись перед Шурой, он вдруг резко выпрямился и, подняв голову, громко проговорил:
— Понимаешь, на крыльях желтые кресты и змеиная свастика на хвосте! У меня зарябило в глазах! Казалось, что там переплелись две желтые кобры, высунули кончики жала и готовятся ужалить. Стрелять хотелось! Пришить бы их, как, бывало, в поле я железными вилами пришивал к земле гадюку! А мы стояли с Шариповым и молчали. Пограничники то на самолет, то на нас с удивлением смотрели. А стрелять было нельзя, к провокациям надо с выдержкой относиться…
— Ты подумай, какая наглость! — хрустнув пальцами, сказала Александра Григорьевна.
— Вот именно, наглость, — горячо согласился с ней Усов. — Уходить тебе уже поздно. Здесь располагайся. Отдыхай, не думай ни о чем дурном…
— Ты уже собираешься?
— Да. Утром вернусь.
— Значит, ты… на всю ночь?
— Ночь теперь короткая…
Усов нагнулся к ней, взял осторожно за голову, несколько раз поцеловал и быстро пошел к порогу.