Пареньки села Замшелого: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Осенью озимые всходы ржи поднимались чуть ли не по колено, пастухи выгоняли на зеленый корм скотину, а сами прохлаждались, не ведая забот, и собирали орехи в опавших листьях орешника. Нынче на всполье таких крупных орехов уже не найдешь, а тогда в шапке наверняка попадалось штук по пять-шесть двойняшек и тройняшек. Ячмень родился ядреный, пу́ра[1] бывало, потянет без малого три с половиной пуда, пиво удавалось сладкое, как молоко, и чертовски хмельное. Лен подымался человеку по грудь, пряжа у искусных прях получалась тонкая, как паутина, да притом прочная: попробуй порвать — палец порежешь. Капусты на огородах хватало хозяевам, хватало и зайцам.

А какие это были зайцы! Беляки, положим, как и нынче, такие же тощие, пугливые, но зато русаки, откормившись вволю на полях, до того жирели и наглели, что подчас даже барану на выгоне не уступали дороги.

Овец хватало хозяевам, хватало и волкам, только вот от медведей спасу не было: на лесных пасеках разоряли ульи, на полях поедали и вытаптывали овес. Но ведь испокон веков у косолапого этакий нрав: лакомка он на диво, хоть и лентяй, каких мало. Медведь — краса леса, а порою и людям утеха. Стоило поводырям-цыганам завернуть со своим ученым артистом на чей-нибудь двор — все их привечали. Ведь как-никак гость — он гость, а тут сам лесной хозяин пожаловал, да еще такой разумник!

Да, славное было житье в те времена! Свиньи сами откармливались на убранных полях и в лесу; недели за две до Мартынова дня их запирали в хлев, а там — вали к загородке закута да коли. А сколько водилось в лесах косуль и оленей! Куропатки стаями бродили вокруг жилья; пристроишь решето, подсыплешь туда зерна, дернешь за веревочку — вот и жаркое на воскресенье припасено. В тенистых заводях лесных речек прятались щуки, седые, как старые коряги; ловили их мережами, сачками или вершей из ивовых прутьев.

Бруснику из лесу носили большими лукошками, клюкву с болота хоть мешками тащи, а грибы — полными кузовами. Знай не ленись нагибаться — и на круглый год хватит соленья.

Но думаете, у всех бывали соленья и всем вольготно жилось? Куда там! Люди в старину были точь-в-точь такие же, как нынче, а стало быть, разные. Жили они по большей части селениями, дворов по пять-шесть, а в иных и до двадцати насчитывалось. Не только каждое такое селение отличалось от другого, отличались и семья от семьи и человек от человека. Были там люди старые и молодые, толстые и тощие, богатые и бедные, радивые и нерадивые, умные и глупые. На этот счет старые времена ничем — ну как есть ничем — не отличались от нынешних. Да и жилось людям тоже по-всякому: то хорошо, а то и вовсе худо.

На сей раз мне хочется рассказать вам о селе Замшелом, о его обитателях и в особенности о двух отважных пареньках, которые некогда там жили. Сам я, как и вы, Замшелого не видал. Его давным-давно нет и в помине. Не то что села, даже мха не осталось. Прямо по тому месту пролегла железная дорога, которую пересекает усыпанное щебнем шоссе с белыми столбиками по обочинам. Однако ж прошлым летом мне удалось отыскать там трех старожилов, которые помнят Замшелое и знают все о тех далеких временах.

Первый из них — Старый Валун на лугу в низинке, до половины уже вросший в землю. Однажды кто-то вздумал его расколоть и даже выбил на спине старца глубокую борозду, но потом, как видно усовестившись, оставил его в покое… Когда в погожий денек вскарабкаешься на спину этого великана, так и хочется растянуться на теплом, нагретом солнцем мшистом ковре и все расспрашивать, расспрашивать… А какой он рассказчик! Не беда, если и вздремнешь, — этак еще лучше слушать его рассказы.

Второй старожил Замшелого — Трехглавый Дуб, что растет на самой вершине холма. Долгие годы стоит он там, оттого так устали и покривились его корни, а попробуй и теперь покачни этого исполина! Две вершины его засохли, но третья зеленеет пышной листвой, — такой видел ее мой дед, такой, верно, увидят ее и ваши дети.

Прилягте под сенью Трехглавого Дуба, и вы поначалу заметите лишь легкий трепет резных листьев на корявых, поросших мхом сучьях. Но вглядитесь-ка хорошенько, и увидите, что это вовсе не листья, а зеленые язычки. Скороговоркой, перебивая друг друга, шепчутся они о былом, а вы только вслушиваетесь в их торопливый лепет и узнаете всю историю до мельчайших подробностей.

Третьего старожила вы найдете как раз посередке между первыми двумя. На склоне холма, точно темный глаз, опушенный густыми ресницами из желтого влажного мха и калужниц, уже более тысячи лет сочится Родник. Это око земли, повидавшее на своем веку еще больше, чем первые два старца.

Вслушайтесь в журчание тоненького ручейка, сбегающего по заросшей густыми травами ложбине, и вы услышите еще и то, чего не заметил покосившийся Трехглавый Дуб с высоты своих вершин и что за долгие годы успел позабыть замшелый старец, покоящийся под его сенью.

Вы уже не верите сказкам и преданиям, да и я им не верю, но отчего по сей день нам так приятно их слушать? Не оттого ли, что так же приятно порою прислушиваться к шуму осеннего ветра под окном? И чудится, что там перешептываются, перекликаются разные голоса, а то вдруг схлестнутся в шумной перепалке, и на душе становится так тепло, словно это не треск голых сучьев в ночной тьме, не дождь и унылый вой ветра под стрехой, а целый мир живых существ, которые схожи с нами. Разве нет с той же радостью порою, солнечным днем, долго следим мы за облаком, медленно плывущим по дальней синеве? И вот на наших глазах легкий, гонимый ветром клуб пара превращается как бы в живую плоть, непрестанно меняющую облик, то принимающую вид животного, то растения; он пленяет наш взор игрой изменчивых образов и оставляет в памяти бесчисленные радужные оттенки красок.

Старые сказания о псоглавцах, оборотнях и ведьмах во многом сродни этим сказкам говорливого осеннего ветра ночною порой. Но в рассказе трех старожилов Замшелого речь идет не о сказочных чудищах, и хотя его герои — люди далекой старины, все же их образы, подобно летучим облакам под солнцем нашей души, радуют взор и согревают сердце.

Я с удовольствием слушал рассказ о Замшелом, надеюсь, он понравится и вам.

В Замшелом

Замшелое было так глубоко скрыто в Большом лесу и так далеко расположено от другого жилья, что только в самую тихую лунную ночь доносилась туда песня петуха из соседнего селения.

Ели таким тесным кольцом сомкнулись вокруг пашен Замшелого, будто сцепили свои мохнатые лапы, чтобы никого не пропускать в лесные владения. Прорубленная с опушки в чащу просека издали походила на кротовый ход. Казалось, что ездок вместе со своей лошаденкой бесследно исчезает в нем. На тех местах, где рубили и жгли сухостой, через пять лет кудрявилась еще более густая молодь, да такая, что и не продерешься сквозь заросли граблевище срезать. Ветер сеял сеч мена елей на полях замшельцев. Когда поднимали пар, сошник то и дело трещал, разрезая бесчисленные узлы переплетенных корешков, а самого пахаря так и валило на сторону вслед за пластом дерна, и он чертыхался себе под нос: похоже, лес и впрямь всех их хочет извести и выжить отсюда!

Что поделаешь, Большой лес, как видно, считал всю округу своей вотчиной. Пятно полей казалось ему позорной зияющей прорехой в его зеленом наряде, да и множество его бесплатных жильцов не признавали за голой равниной лугов и пашен никаких законных прав на существование. Козуля частенько просовывала рога в просвет меж густых ветвей и сердито раздувала ноздри: в стороне Замшелого она чуяла запах врагов своих из этого тявкающего рода-племени.

Наибольшее презрение к людям выказывали птицы. Ястреб, бывало, после тщетной погони за лесным голубем опускался отдохнуть на какую-нибудь трубу, должно быть принимая ее за ствол обломившейся сосны, и, когда петух с криком улепетывал со всем своим семейством под навес риги, хищник лишь презрительно щурил желтый глаз, зевал и лениво пускался в дальнейший путь, а с трубы по крыше скатывались куски кирпича и глины.

В Замшелом было почти две дюжины труб, но ни одна из них не выдерживала когтей ястреба и тотчас под ним обваливалась. Однажды на трубу самого старосты вздумал было по ошибке сесть заблудившийся аист, но длинноногий тут же в страхе пустился наутек, когда целая глыба кирпичной кладки отвалилась от трубы и бухнулась на соломенную крышу. Полуобвалившаяся труба долгие годы торчала на избе, точно закинутый на крышу разбитый глиняный горшок, покамест сын старосты не сложил новую. Да и этого вряд ли дождались бы, не приспей ему время жениться. Невеста объявила, что ни в коем случае не пойдет в этакую старую берлогу, где под каждой балкой подпорка. Вот таким образом у сына старосты оказался новый дом, а у дома — новая труба. Но все это произошло во времена, которые к нашему рассказу не относятся.

Чужие птицы иной раз опускались на трубы замшельцев, но зато чужие люди остерегались появляться у них на пороге. По всей округе Большого леса шла о замшельцах худая молва. Великих прегрешений, правда, за ними не числилось, но зато мелких грешков понабралось немало. Где тут правда, где кривда, никто сказать не может, а только всякий знает — дурная молва что пырей: топчи его, дергай, а он пустит новые корешки и разрастется еще вольготней.

Прежде всего замшельцы считались отъявленными лодырями. Возможно, и тут не обошлось без преувеличений, но, по правде говоря, особым усердием они не отличались. В зимнюю пору им и в голову не приходило, что надо бы починить сани да поехать в лес по дрова. Они знай себе захаживали друг к другу в гости, пробовали, у кого прошлым летом лучше уродился табак да кто к рождеству наварил самое крепкое пиво. Вода, кстати сказать, у замшельцев была не в чести: за двадцать верст от села в прибрежных кустах не сыскать было ни одной головки хмеля. Ячмень замшельцы сеяли только ранний, чтобы обмолачивать его разом с рожью. Когда в риге растапливали печь для сушки первых яровых, там уже сохло проращенное на солод ячменное зерно.

Покуривая добрый табачок да попивая крепкое пиво, замшельцы заводили длинные беседы о том, куда они в этот год пойдут на заработки. Это был вопрос первостатейной важности, и посему обсуждение его обычно заканчивалось чуть ли не к масленице: как раз к тому времени, когда были на исходе и крепкий табак и доброе пиво, что, конечно, оказывалось лишь случайным совпадением, хотя в случайность его почему-то не верили даже их собственные жены. По мнению супруг, все эти долгие пересуды вовсе ни к чему, коли решение заранее известно. Признаться, доля правды в том была: ведь вот уже двадцать три года ни в какое иное место не ходят замшельцы на заработки, как только в Черный лес, что в пятнадцати милях за Большим лесом. В тех краях какой-то сумасброд барин каждую зиму приказывал вырубать сотню десятин леса. Вот уже двадцать три зимы замшелки пытались отговорить мужей от «больших заработков», ибо весной заработки эти оказывались до того малыми, что вовсе не окупали ни съеденных окороков, ни изодранных рукавиц. Однако доводы жен успеха не имели: да разве ж зимой можно знать, как оно обернется весной? Языки у замшельских мужиков были без костей, и они пускали их в ход не жалеючи, ну, а у жен, как водится, сердца мягкие и к тому же исполненные надежд на лучшие времена. И вот мужья отправлялись на заработки, а жены с детьми оставались дома ждать, когда придет весна и привалит счастье.

Но счастье в Замшелом пока что было все то же: по-прежнему сохи валялись с обломанными сошниками, бороны нечиненые, грабли — с выломанными зубьями, хомуты без соломенных подхомутников и пеньковых постромок, иные хозяева не только вожжей, но и кнута не удосуживались свить. Да как же совьешь, коли лен по сей день на подловке невытрепанный лежит? Из-за тех же «больших заработков» зимние работы откладывались на весну, а там, глядишь, и сеять опоздали. Только ячмень мужская половина Замшелого всегда успевала сеять вовремя — на Юрья, ну, а все остальное делалось наспех, спустя рукава, кое-как. Поздно посеянный овес обычно губили заморозки. Покуда насадят косы да скосят сено, лен перезреет, головки полопаются, и ветер обмолотит их так, что потом и мякины не останется — свиньям нечего запарить на корм; боровы слонялись по закуту отощавшие, хребты — острием, сала нагуливали ладно если в полтора пальца толщиной. Рожь замшельцы успевали посеять под мартынов день, когда уже иной раз выпадал снег. Густой высокой озими в Замшелом и не видывали. Овце и то бывало нечего ущипнуть. Если зимой случалось заскочить в Замшелое какому-нибудь заблудившемуся зайчишке, то поживиться косому было нечем, разве что подгнившими капустными кочерыжками.

Вот как вела хозяйство мужская половина Замшелого.

Однако и женщины хозяйничали немногим лучше. Ведь исстари известно, что мужская работа в деревенской жизни всему основа, без нее и женская работа не ладится. И в самом-то деле, как же было замшельским хозяйкам надоить больше трех штофов молока, коли солома вперемешку с чертополохом? Покуда наберешь в сараюшке охапку, все ладони занозишь. А сено из перестоявших на лугу трав? Стеблей таволги в нем бывало больше, чем кормовой травы. А как, к примеру, испечешь вкусный хлеб, коли рожь пополам с мятлицей да к тому же печь приходится топить сырыми ольховыми дровами и еловыми ветками?

Летом бабы как угорелые метались на поле вместе с мужиками. Ведь все делалось наспех, когда приспеет последний срок. Зимой же, когда мужья уходили на большие заработки, жены оставались почти без дела, а иные и без припасов. Глядишь, к концу ноября, перед постом, они спряли всю шерсть, соткали сукно. Только у одной старостихи хватало пряжи еще на тридцать локтей. В каждом доме было по прялке — то ли у хозяйки, то ли у бабки, а в ином и по две. Ткацких станков в Замшелом имелся десяток, но из них только два пригодных. Паклю там трясли и пряли только поздней весной, после того как мужья воротятся из лесу домой и вытреплют лен. А тут самая пора собирать у лесной речки калужницу — надо же, чтобы у коров хоть капля молока оставалась и для теленка. К этому времени у ребятишек появлялась уйма дел на воле: то поиграть за домом у нагретой солнышком стены, то побегать в лесу, где луж стало видимо-невидимо, так что детей чуть ли не на веревке приходилось тащить в дом и заставлять наматывать пряжу на шпульки. Что ж тут дивного, если замшельские мужики ходили в таких залатанных портах, что при виде их потешались не только случайно завернувшие в село соседи, но даже отдыхавшая на вершине березы кукушка.

[1] Пу́ра — старая мера веса и вместимости.