— Тогда развернитесь, пожалуйста, и к тому дому напротив. Третий подъезд. Там, где дерево.
— Вот это конкретно. Прошу. Прямо под сень березы.
— Это будущий тополь, — улыбнулась Ира.
— Тем более.
Вадим вызвал лифт.
— Нам высоко?
— Девятый этаж.
Лифт был новенький, не исцарапанный внутри, и только в слове «Лифтреммонтаж», украшавшем объявление, в котором сообщалось, куда звонить при поломке, было тщательно выскоблено первое «т», отчего слово сделалось гораздо интереснее.
— Вот здесь я живу, — показала Ира.
Даже среди обитых солидным дерматином дверей Ирина дверь выделялась: ее дерматин был красный, а частые ряды золотистых обойных гвоздей делали дверь похожей на стеганое одеяло.
— Да, — сказал Вадим. — Если бы я был квартирным вором, я бы сразу выбрал вашу. Вид многообещающий.
— И ошиблись бы. У меня пустота.
Она отперла дверь, пропустила Вадима вперед. Зажегся свет.
Вадим стоял в маленькой прихожей. Дверь вела в единственную комнату.
— Дом более поздней серии, чем наш. Кухня и прихожая на полметра больше. Но я-то приготовился оказаться в профессорской квартире!
— Ну что вы. Профессор, как ему и подобает, живет в старинном доме с каминами и лепными потолками.
— Это, стало быть, тоже подарок?
— Только не говорите таким осуждающим тоном. Мне и так совестно, что я вся в папиных подарках.
— Ну что вы, я вовсе не осуждаю. Разве что немного завидую.
— Чему? У вас все будет! Вы талантливый, это главное. Остальное все приложится. Папа, когда учился в двадцать седьмом году, жил на Песках. Оттуда в академию трамваем стоило десять копеек. Поэтому он позволял себе ездить на трамвае два раза в неделю, вставал на полчаса позже, «отсыпался», а в остальные дни ходил пешком.
— Вот именно. А на машине теперь катаетесь вы. Такие радости, как машина, по-настоящему хороши в молодости. А получить все к пятидесяти годам, по-моему, даже немного обидно. Вот и получается, что дети знаменитого человека счастливее его самого.
— Ну что вы! Вы это говорите, потому что для вас само собой разумеется главное: наука, то, что вы открываете что-то новое. И в придачу вам хочется ни в чем не нуждаться. Совершенно естественно. Кто-то умный сказал, что талантливые люди особенно чувствительны к комфорту потому, что у них всегда тревога в душе и внешний комфорт хоть как-то ее компенсирует. Но вы совсем не можете представить себе жизни, когда нет главного внутри: нет таланта, нет поисков, нет открытий. Одно счастливое иждивенчество. Конечно, лучше всего вам с вашим собственным талантом родиться у такого папы, как мой, чтобы заниматься своим делом, ни о чем не думая, не думая, как заработать деньги. Вы простите, что я вроде на личности перехожу, но ведь вы в гараже не от хорошей жизни, правда? Вы не обиделись?
— Нет, что вы!
— Конечно, лучше всего такое сочетание. Но так почему-то совпадает редко. А уж если выбирать, я бы хотела, как вы: чтобы что-то представлять самой.
Произнося этот монолог, Ира отнюдь не стояла без дела. Она зажгла газ, что-то поставила жариться, потом быстро-быстро стала резать овощи на большой деревянной доске. Все это получалось у нее очень ловко, она работала, почти не глядя на руки, как не глядя ведет шайбу хороший хоккеист. Вадим стоял в дверях кухни и смотрел. Он любил смотреть на всякую красивую работу.
Потом он подумал, что если бы он имел неосторожность сказать что-нибудь Лисе по поводу преимуществ, проистекающих от богатого папы, та разразилась бы целой филиппикой в его адрес, а вот Ира так ловко его оправдала и буквально вознесла на пьедестал, что он сам стал собой гордиться.
— Ну вот, готово. Помогите мне все отнести в комнату.
— Что вы, зачем? Давайте на кухне.
— Нет, я хочу в комнате. Вы же гость. Чтобы все как следует.
В комнате у Иры и правда было почти пусто. Но это была роскошная пустота. Весь пол устилал ворсистый, как газон, синтетический ковер, который переходил на низкую тахту. По углам стояли колонки стереопроигрывателя. Все вещи, книги, телевизор помещались в гнездах стенки, причем по странной прихоти шкафное отделение с платьями и бельем было застеклено и доступно обозрению.