Книга радости — книга печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сейчас сразу бежим скажем папе. Он позвонит, чтобы поймали этого… Ну браконьера. А может, он все же не простой браконьер, может, метил в тебя?!

Костя представил, как отец начинает обзванивать милицию, лесную охрану — да бог знает, что еще ему придет в голову! — и всюду поднимает тревогу; через полчаса спешно начинается облава: дороги перекрывают грузовики, над лесом зависают вертолеты… Представил, и сделалось стыдно.

— Чтобы я не слышал больше! Ты, главное, молчи, поняла? Молчи! Никто не стрелял, поняла? Молчи! А то никогда не возьму с собой.

— Как же — «молчи»? А вдруг завтра снова стрельнет?

— Не стрельнет. Что он, дурак? Сообразит. Молчи, поняла?

Они уже спускались на лужайку перед домом, снизу восторженно лаял Лютц — и в темноте разглядел! — и Костя еще раз повторил над самой землей:

— Молчи, поняла?

Он отстегнул Дашку и быстро пошел к себе. Только бы не встретить в коридоре отца или мать: вдруг заметно, вдруг кровь на ноге? Не встретил.

В своей комнате он сразу заперся, подошел к большому зеркалу. Да, есть маленькое пятнышко на штанине. Дернул в этом месте материю — уже присохла к коже.

Костя разделся. Когда отрывал присохшую штанину, снова сделалось больно и просочилась капелька свежей крови. Наверное, попала единственная дробинка и засела в бедре. Надо было бы ее вынуть, но сам Костя не умел, а обратиться ни к кому не мог. Подумал, что выйдет сама. Залил ранку йодом, да и все.

Ранка ерундовая, но не в этом дело. В него стреляли! Нет, не в него, Константина Кудияша! Чем дольше Костя думал, тем прочнее уверял себя, что не в него стреляли. Если бы какой-то сумасшедший захотел убить именно его, то стрелял бы не из дробовика. Нет, кто-то выстрелил просто так — в большую птицу…

Но, может быть, это и хуже, страшнее! Костя почувствовал, что отныне мир вокруг изменился. На людей не охотятся, в них не стреляют ради развлечения. Стреляют в птиц и зверей, потому что есть такое развлечение, такое удовольствие: стрелять по живому. От нечего делать. В порядке спорта. Для активного отдыха. Чтобы сблизиться с природой. В целях испытания мужества, выносливости, наблюдательности, меткости. На любой случай — живые мишени.

А сегодня он почувствовал на себе, что значит — быть живой мишенью. Лететь — и не знать, под каким деревом притаился убийца. Почувствовал кровью, почувствовал кожей.

Я верю, что человечество еще только в самом начале пути. Не мог бы я жить без этой веры, не мог бы жить, если бы считал, что разобщение, войны, ненависть будут сопутствовать всегда нашему роду. Нет, человек должен стать действительно разумным, а ненависть и войны, пронизывающие всю историю, — только детские болезни. Конечно, и детские болезни бывают смертельны, но все-таки появилось уже общество, в котором война не выгодна никому, на торговле оружием никто не наживается. И мы, выросшие в этом обществе, никогда не согласимся с тем, что человек агрессивен изначально, и война так же в природе человека, как любовь. Да, детские болезни, увы, бывают смертельны, но если мы переболеем и выздоровеем, возмужаем, то останутся в прошлом вражда, подозрительность, страх. И охота. Все связано, и я думаю, что разоружению большому — отказу от атомных бомб и нервных газов — должно сопутствовать или даже предшествовать разоружение малое, домашнее. Психологически это неразделимо: тот, в ком нет внутреннего запрета на выстрел по живому, легко сбросит и запрет на человекоубийство. И нашим потомкам теперешняя забава — охота будет казаться такой же дикостью, как нам каннибализм.

…И пожалуй, мне досадно, что Костя запретил сестре пожаловаться отцу.

Да, отныне мир вокруг Кости изменился: под каждым деревом может притаиться охотник, которому так приятно застрелить большую птицу. Особенно в сумерках, когда трудно разглядеть, кто летит.

Надо было бы уже спать, а Костя все сидел и сидел, думал и думал. Сначала об охотниках, о непонятном ему удовольствии от убийства. Потом о себе. Себя он тоже не очень понимал: почему он приказал Дашке молчать, почему не захотел, чтобы объявили тревогу и поймали браконьера?

Ну конечно, он стыдился привычки отца по всякому поводу поднимать шум. Но ведь сегодняшний повод — не всякий! Совсем особенный повод!

Неужели помешала глупая стеснительность? Не хотелось признаться, что кто-то способен в него выстрелить? Наверное, дело в этом. Не жалость же к браконьеру. Если бы не было стыдно перед Дашкой менять свое же решение, Костя пошел бы к отцу и рассказал. Но не пошел и не рассказал.

Лег наконец спать, и снялось ему, что тот же браконьер застрелил Гаврика. А кто виноват? Костя виноват! Противный сон.

Глава четвертая

Костя хотел было с утра полететь в соседний детдом, куда он наведывался часто, тем более что накануне ему пришла мысль, что он может покатать Нину, воспитательницу младшей группы, точно так же, как катал Дашку. И почему такая мысль не приходила раньше?

Хотел, но позвонили из Эрмитажа и напомнили, что он обещал быть на открытии выставки Энрико Корсини. Точно, обещал, а Костя и забыл совсем. Не очень его тянуло освящать своим присутствием очередную церемонию, и сама выставка почему-то заранее казалась неинтересной, хотя и не видел он до сих пор ни одной работы этого Корсини, но раз обещал, пришлось лететь.

На открытии, кажется, должен был быть сам художник — что-то Косте говорили, когда приглашали в первый раз, — и потому он срезал в саду три розы. Костя с детства не любил обычая дарить срезанные цветы, обычай этот казался ему варварским, и он никогда бы сам не срезал в подарок розы, если бы не странное свойство его личности — тоже известное с раннего детства: цветы, побывавшие в его руках, стоят потом в вазе очень долго, по нескольку месяцев, а такие, как розы, которые срезаются с черенками, если их посадить в землю, укореняются. Так что Костя нес с собой в подарок три куста ярко-голубых роз сорта «Константин Кудияш» — один японский селекционер вывел их в подарок к Костиному десятилетию.

Костя тщательно завернул розы в целлофан, чтобы не растрепал ветер по дороге, и полетел. Гаврик отправился было с ним, но увидев, что Костя не летит на болото, а упорно уклоняется в город, повернул домой. Однажды Гаврик слетал с Костей в город, но что-то ему там не понравилось, и с тех пор его в город не заманишь.

День был солнечным, а потому особенно контрастно выделялось серо-коричневое облако над Ленинградом. Интересно, что в городе сейчас тоже солнце, и кажется, что небо голубое, и только со стороны видишь, что значит голубизна по-городскому.

Впрочем, такие же неподвижные облака стоят над островами в океане, для них даже придумано красивое латинское название: кумулюнибус! Так что дело не только в заводских дымах и автомобильных выхлопах, но и в естественной циркуляции атмосферы над более теплым участком земли. Но, конечно, к ленинградскому кумулюнибусу дыма и бензина подмешано изрядно — сразу чувствуется, когда подлетаешь. Зато и восходящие потоки очень мощные, а потому Костя считал хорошим тоном от самой черты города до Эрмитажа — или до другого места, в которое он направлялся — пари́ть, ни разу не взмахнув крыльями.

Когда Костя начал летать, правительство подарило его семье дом за городом; дом, в котором они и сейчас живут, потому что ясно, что в городе летать трудней, да и опасно: одни провода чего стоят! (И как только не бьются городские птицы? Единственное их спасение, что маленькие!) Потому Костя летал в Ленинград нечасто, хотя вид сверху очень любил.

Он летел высоко, так что видел город почти весь сразу — и Неву, сначала текущую на север, а потом резко поворачивающую на запад и почти сразу начинающую делиться на рукава: она всегда напоминала ему рукоятку гибкого душа; и как упавшие с душа капли — лужицы прудов, отбившиеся в стороны струйки каналов; и новые дома — пунктиры, и старые дома — соты с отверстиями дворов; разбросанные в беспорядке зеленые пятна садов — родные островки, где всегда можно отдохнуть; подкрадывающиеся к самому центру лишаи полос отчуждения с тоненькими, как проволочки, железнодорожными путями; каменные площади, гулкие, как колокола; золото Исаакия, золото Адмиралтейства, золото Петропавловки; и оживляющее картину вечное броуновское движение крошечных, но упрямых частиц — по дну улиц, по колоколам площадей.

Эрмитаж — сложные соты, построенные вокруг главного и боковых дворов. Костя подумал, что если бы цари могли летать, они бы позолотили крышу своего дома, а так, раз ее толком никто не мог видеть, она осталась просто оцинкованной, хотя и вся в каких-то башенках, а края обозначены шеренгами статуй. Но все же не золотая, а жаль. Снижаясь, он пролетел над дворцом и развернулся над Невой, заложив глубокий вираж. Как всегда, от реки манящая прохлада. Приземлился он в висячем саду за Ламотовым павильоном, чтобы избежать общего входа, где сразу собралась бы толпа поклонников и просто любопытных.