Черный бор: Повести, статьи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В том же 1560 году умер Франциск II. На престол взошел несовершеннолетний Карл IX, под опекой матери, Екатерины Медичи. Она удалила Гизов, наместником был назначен Антон, герцог Бурбонский, и в январе 1562 года издан эдикт, предоставлявший протестантам свободу вероисповедания. Но в марте месяце произошло кровопролитное столкновение между стражей герцога Гиза и протестантами, совершавшими богослужение в Васси. Этим был подан знак к первой так называемой гугенотской войне, продолжавшейся под предводительством принца Конде с одной стороны и герцога Гиза с другой, до марта 1563 года. Она заключилась, после смерти Гиза, павшего при Орлеане, Амбуазским миром, вновь предоставившим протестантам свободу веры, за исключением некоторых местностей. Но борьба двух исповеданий, при возраставшей силе протестантской партии, продолжалась, с некоторыми перерывами, до восшествия на французский престол Генриха IV и до издания в 1598 году знаменитого Нантского эдикта, которым окончательно признаны и определены права протестантов. В промежуточный период времени история насчитывает при королях Карле IX и Генрихе III еще семь гугенотских войн[62], с изменчивыми для той или другой стороны успехами; а между третьей и четвертой войнами она заносит на свои скрижали вероломное избиение протестантов в ночь дня св. Варфоломея, с 24-го на 25-е августа 1572 года. В эту ночь погибли в Париже около 5000 человек, захваченных организованными отрядами убийц в домах или на улицах города. В числе жертв пали адмирал Колиньи и многие другие вожди протестантов, преднамеренно завлеченные в Париж по случаю бракосочетания принца Генриха Наваррского с сестрою короля. Заговор был устроен по соглашению королевы Екатерины с Гизами, и его действие распространено на всю Францию. Всюду были разосланы приказания убивать протестантов, и в продолжение двух месяцев их погибло, в разных местах, до 30 000[63]. В продолжение последовавших за Варфоломеевым побоищем остальных пяти войн французский двор находился под господством партии Гизов — до убиения кардинала Гиза и его брата, герцога Гиза, в Блоа в 1588 году, подосланными от двора убийцами. Король Генрих III убит монахом Клеман в 1589-м. В 1593-м его преемник, Генрих IV (принц Наваррский), перешел в католичество и в 1598-м издал Нантский эдикт. Таким образом тогда положен конец кровопролитию из-за веры; но политическая самостоятельность партии протестантов, опиравшаяся на города, где они господствовали, и попытки католической партии упразднить действие Нантского эдикта при Людовике XIII и кардинале Ришелье дали повод к возобновлению борьбы. Она окончилась падением Ла-Рошели в 1598 году.

Протестанты сохранили право исповедания своей веры, но лишились права политических собраний.

До последней четверти XVII столетия, при управлении кардиналов Ришелье и Мазарини и в начале царствования Людовика XIV, протестанты не подвергались систематическому стеснению завоеванной ими себе свободы совести. Но около 1675 года, под влиянием придворного духовенства и маркизы Ментенон, направление правительственной власти изменилось. Для обращения протестантов в католичество стали употребляться насилия. Отряды войска, сопровождаемые монахами, разрушали в южной Франции протестантские церкви, принуждали обывателей к отречению от их веры и нередко убивали проповедников. Эти военные похождения приобрели себе историческое наименование «dragonnades». В случае упорства предоставлялся полный простор неистовствам солдат. Повивальным бабкам воспрещалось дозволять крестить младенцев иначе как по католическому обряду. Смешанные браки были запрещены. Протестанты не допускались ни к каким должностям, даже муниципальным. Насильственно обращенные обязывались присутствовать при католических богослужениях, а в случае уклонения предавались криминальной юстиции местных парламентов. Одним словом, на юге Франции господствовал всеобщий противопротестантский террор, и все это происходило в век блеска французской литературы, в век версальских пышностей и в век того короля, которого французы называли le Grand Roi.

Наконец 22 октября издан королевский эдикт, которым отменялись не только постановления Нантского эдикта, но и все вообще когда бы то ни было состоявшиеся относительно протестантов (реформатов) льготные узаконения, постановления или правила. В эдикте значилось, что за возвращением в лоно церкви большей и лучшей части королевских подданных, в тех постановлениях уже не предстояло дальнейшей надобности. На этом основании предписывалось безотлагательно разрушить все протестантские церкви[64].

Всякое общественное богослужение, даже в частных домах, воспрещено протестантам под страхом смертной казни и конфискации имущества. Проповедникам приказано в 14-дневный срок, под опасением каторги (на галерах), выехать из пределов Франции.

Протестанты большей частью принадлежали к промышленным классам населения и пользовались достатком, которым были обязаны своему трудолюбию и бережливости. Вскоре после первых признаков систематического угнетения их началось между ними движение к переселению в другие страны. Это движение усиливалось по мере возраставшего гнета преследований, и еще до отмены Нантского эдикта сотни тысяч успели перейти в Швейцарию, Голландию, Англию и Германию. Они везде встречали радушный прием. После 1685 г. переселение продолжалось, несмотря на принимавшиеся против него карательные меры, и часть протестантского населения укрылась в Севеннской горной местности, где продолжала тайно отправлять свое богослужение и впоследствии пыталась оказать вооруженное сопротивление католическим властям. Это было поводом к так называемой Севеннской войне, продолжавшейся с 1702 по 1706 год, в сопровождении всевозможных насилий и жестокостей. В общем результате Франция лишилась до 900 000[65] полезных граждан, трудолюбие и промышленные знания которых принесли выгоду тем странам, куда они переселились.

Не одни христиане преследовались во имя христианства. В конце XV века в Испании кардинал Хименес лично руководил обращением в католичество гранадских мавров, сжег в 1499 году значительное количество арабских книг и своими жестокостями довел несчастное население Альпухарраских гор до восстания, которое, с не меньшей жестокостью, было подавлено. В феврале 1502 года издан закон, в силу коего в провинциях Кастилии и Леоне все мавры мужского пола свыше 14-летнего возраста, а женского свыше 11-летнего, не принявшие крещения, обязывались выселиться из страны до конца апреля месяца того же года. Им разрешено было продать их имущество, но цену его им дозволялось вывозить не золотом или серебром, а только в виде каких-нибудь к отпуску разрешенных товаров. Кроме того, запрещалось переселение в турецкие владения и такие страны Африки, с которыми Испания вела войну. За нарушение этих постановлений определялись смертная казнь и конфискация имущества. Часть мавров притворно приняла христианство, но за нею наблюдала и подозревавшихся в отпадении немилосердно преследовала инквизиция; другая часть оставалась в более льготном положении в провинции Гранаде. Первых прозвали марранами, вторых — мавресками. При Карле V им предоставлялась некоторая свобода относительно вероисповедания и нравов. Мавританские имена, язык, одежда были терпимы. Но преследования тем не менее постоянно возобновлялись, проливалась кровь и продолжалось насильственное выселение наиболее трудолюбивых и достаточных обитателей страны. Наконец, в 1564 и 1565 годах были изданы новые, во всех вышеозначенных отношениях стеснительные для мавров постановления. Вспыхнуло общее восстание в Гранаде и сопредельных с этой областью горах. С 1568 по 1571 год продолжалась упорная и кровопролитная борьба, кончившаяся истреблением или выселением мавров. Они долго держались в горных долинах и укрепленных городах, как Альбацин, Гапера и Типола. Война велась с обеих сторон с большим ожесточением и могла три года продолжаться преимущественно потому, что испанцы, ввиду современных потребностей, не выставляли против мавров достаточно сильного войска. Главное начальство над испанцами принял под конец войны дон Хуан Австрийский. При взятии в 1570 году крепости Гапера все защищавшее ее население, до 6000, без различия пола и возраста, предано смерти, и такие поголовные избиения мавров совершались не в первый раз. Пленных отсылали в неволю на королевские галеры и даже продавали частным лицам. Последним актом войны было овладение Альпухарраскими долинами и горами. Там в течение одного месяца до 10 000 человек было убито или обращено в неволю. Затем издано королевское повеление вывести из прежних мест жительства всех без исключения мавров, даже и не принимавших участия в восстании. Они были расселены в других провинциях. Часть успела спастись бегством в Алжир и Фец[66].

Несравненно более продолжительное историческое явление представляет гонение евреев. Преследование израильского племени, говорит Лекки[67], началось с первых времен перехода гражданской власти в руки христианских правительств. Изменялись свойства и степень интенсивности преследования; но, в сущности, оно не прекращалось до эпохи Французской революции. Религиозные движения в лоне церкви и перемены престола, когда на него всходят правители, одушевленные религиозной ревностью, постоянно были поводом к усилению законодательного гнета. Людовик Св., Изабелла Католическая, латеранский собор, которым ознаменовалось оживление западной церковной жизни в XIII веке, папа Павел IV, содействовавший такому оживлению в XVI в., и все монашеские ордена стояли в ряду самых ревностных гонителей. Евреи всячески выделялись из общего состава населения. Они должны были жить в особых кварталах и носить особую одежду. Христианам воспрещалось всякое с ними товарищество в делах торговли или промыслов. Во времена Св. Людовика христианин, виновный в любовной связи с еврейкой, подвергался сожжению на костре. Даже при совершении казней они отделялись от других преступников, и до XIV века изыскивались оскорбительные для них оттенки[68]. По мнению св. Фомы Аквината, их имущество могло быть законно конфискуемо, потому что происходило от ростовщичества. Изгнанные из Франции при Карле VI, из Англии при Эдуарде I, евреи нашли себе покровительство в Испании у тамошних мавров, но они лишились и этого убежища, когда призрак магометанского владычества исчез с высот Алгамбры. Под влиянием инквизитора Торквемады состоялся эдикт о их поголовном изгнании[69].

Еще до издания этого эдикта евреи подвергались в других частях Испании всякого рода насилиям, в видах обращения их в христианство. В 1390 году в Севилье под впечатлением проповедей известного своим красноречием Фернандо Мартинеца, католики напали на еврейский квартал и в нем умертвили, по единогласному показанию современников, до 4000 евреев. Такие же побоища повторились в других местах Валенции, Толедо, Кордове, Бургосе и Барселоне. Принимавших крещение по принуждению, но впоследствии отпадавших инквизиция преследовала и предавала сожжению. Но эти частные бедствия бледнеют перед тем общим бедствием, которое постигло евреев при изгнании из Испании. Историк Пик Мирандола сравнивает их участь, в эту эпоху, с их участью при разрушении Иерусалима. Они обязывались выселиться в трехмесячный срок под угрозой смертной казни за нарушение этого срока. Им разрешалась распродажа имущества, но воспрещался вывоз золота и серебра. Число изгнанных определяется различно разными историками — от 120 000, по Кардозо, до 800 000, по Мариане. Множество выселенцев было захвачено морскими разбойниками и увезено в неволю. Около 80 000 укрылись в Португалии, положившись на обещанное королем покровительство. Но их надежды не оправдались. Испанское духовенство возбудило фанатизм в среде португальского. Король, уступая его настояниям, издал эдикт еще более жестокий, чем эдикт королевы Изабеллы. Повелено изгнать всех евреев, но сперва отобрать от них детей моложе 14 лет, для воспитания их в христианской вере. Тогда несчастным изгнанникам изменила твердость духа, с которой они до тех пор переносили свои бедствия. Дикие сцены отчаяния о том свидетельствовали. Матери убивали своих детей или бросали их в колодцы, чтобы не отдавать в руки христиан. Затем оказалось, что суда, на которых они должны были отплыть от португальских берегов, преднамеренно были угнаны или задержаны, и по истечении указанного срока наличные евреи были обращены в неволю и насильственно окрещены. Историк Парамо говорит, что португальский декрет об изгнании евреев просто заменен декретом о их насильственном окрещении. Большинству невольников впоследствии возвращена свобода по более человеколюбивому настоянию римской курии.

Мученическое израильское племя, далее говорит Лекки, тринадцать столетий сряду испытывало все виды угнетения, которые мог изобретать самый яростный фанатизм. Оно переносило всякие обиды, клевету, лишение имущества, нарушение драгоценнейших для человека уз и жесточайшие физические страдания, но не отступало от веры праотцев. Преследование тяготело над ним в самых страшных формах — но в сопровождении таких мелочных стеснений и притеснений, которые отнимали у преследования внешний характер величия и препятствовали возбуждению энтузиазма в его жертвах. Но евреи не только переносили, но и вынесли бремя этого многовекового гнета. Во мраке средневекового невежества они продолжали свои научные занятия; они передавали западной Европе труды арабской науки; они были лучшими врачами и финансистами, и в особенности главными двигателями и представителями коммерческой деятельности. В продолжение нескольких столетий торговля сосредоточивалась почти исключительно в их руках. Путешествия знакомили их с особенностями и нуждами разных стран. Они вели между собой постоянную и обширную переписку, учредили систему денежных переводов и ссуд, которой тогда не было подобной в Европе, сделались необходимыми посредниками при тогдашнем общественном строе, для удовлетворения экономических потребностей христианских государств, и приобрели среди претерпеваемых ими бедствий большие богатства и значительное влияние на дела[70]. Во время процветания итальянских республик евреи селились в Ливорно, Пизе, Генуе и Венеции и там пользовались терпимостью несравненно большей, чем в других странах.

В ряду религиозных преследований отдельное место занимает преследование чародеев, колдунов и особенно колдуний, начавшееся в XIII веке и продолжавшееся, постепенно ослабевая, до второй половины XVIII[71]. Первая исторически удостоверенная казнь колдуньи состоялась в Тулузе в 1275 году. Сожжена женщина 60 лет, обвиненная в связи с сатаною. Последние казни совершены в Вюрцбурге в 1729 г., в Ландсгуте в 1754 и 1756 гг., в Испании в 1780 г. и в Гларусе в 1782 г. В Вюрцбурге сожжена помощница игуменьи ингерцелльского монастыря Мария Рената, сознавшаяся в бесновании; в Ландсгуте обезглавлены две будто бесновавшиеся девушки 13 и 14 лет; в Испании — колдун, в Гларусе — женщина, за колдовство.

Пределы настоящего очерка не позволяют входить в рассмотрение психологического и физиологического вопросов о понятиях, долго господствовавших в Европе насчет колдовства и беснования, и о явлениях, на которые те понятия опирались. Но факт их господства не подлежит сомнению. Католическая церковь их догматически изъясняла, распространяла и утверждала. Папа Иннокентий VIII подробно изложил в булле Summis desiderantis (1484) учение о ереси колдовства и об инквизиционном над еретиками суде. Подобные буллы изданы и двумя другими папами, Юлием II (1504) и Адрианом VI (1526). Инквизиторы Шпренгер и Кремер подробно определили в составленном им руководстве Malleus maleficarum порядок следственного производства для обличения виновных в чародействе и колдовстве. Но такой взгляд на дело не принадлежал исключительно католической иерархии. Лютер отзывался в том же смысле и сказал[72], что он безжалостно сжег бы всех колдуний. Джон Уэслей (Wesley), с лишком двумя столетиями позже (1768), писал, что отказываться от веры в колдовство значит, в сущности, отказываться от Библии[73].

Нам должно казаться невероятным число казненных за колдовство в течение трех столетий, хотя это число удостоверяется множеством разных показаний и обширной по этому предмету литературой[74]. Во Франции состоялись относящиеся до него определения парламентов парижского, реймского, руанского, реннского, тулузского, бордосского и дижонского, и за каждым таким определением текли потоки крови. В Тулузе, местопребывании инквизиции, до 400 человек казнено одновременно. Реми, один из судей Нанси, хвалился сожжением 800 колдуний в течение 16 лет. В Париже, по словам современного писателя, даже трудно было определить число казней, совершенных в несколько месяцев. Бежавшие из Франции в Испанию — там преследовались и сожигались инквизицией. Во Фландрии ожесточенное преследование колдуний продолжалось в течение всего XVI века и большей части XVII. В Италии в одной провинции Комо казнено до 1000 человек в один год. То же самое происходило в других местностях Италии, в Швейцарии и Савойе. В Женеве, где тогда управление сосредоточивалось в руках епископа, казнено до 500 колдуний в три месяца. В Констанце и Регенсбурге сожжено 48 и до 80 в небольшом городе Валери, в Савойе. В Швеции в 1670 г. осуждено до 70 и многие из них сожжены. В Англии не было такого фанатического гонения колдовства — английское духовенство тому не сочувствовало. Но в Шотландии ревность пуритан не знала пределов и свирепствовала не менее упорно, чем ревность католических фанатиков в других странах. Торжественно собравшийся в Эбердине синод, в 1603 году, вменил в обязанность всякому приходскому проповеднику произвести, при содействии двух приходских старшин, точнейшее тайное исследование о могущих оказаться на месте колдуньях, спрашивая под присягой всех прихожан о том, что по этому предмету им могло быть известно. Последняя казнь за колдовство состоялась в Шотландии, по одним показаниям в 1772 г., по другим — в 1727 году. Но еще гораздо позже, в 1773 г., члены соединенного присутствия постановили «резолюцию», в которой заявляли свое верование в колдовство и выражали сожаление о распространившемся относительно его неверии. Нельзя притом забывать, что и в Шотландии, как и в других странах, преследования сопровождались самыми жестокими пытками, и этими пытками, большей частью, вынуждались признания обвиняемых.

Оглядываясь на залитую слезами и кровью область религиозных гонений, мы с ужасом размышляем о неисчислимом числе жертв, о свирепости казней и о тех бесчеловечных мучениях, которые предпосылались казням. Но не на одних только жертвах этих гонений останавливается наша мысль. На загадочном числе погибших и на сумме ими перенесенных страданий она остановиться не может. Она невольно обращается и к другой сумме, еще более значительной, к сумме нравственных страданий тех, кто переживал погибавших, кто с ними был близок, кто с ними был связан самыми драгоценными для человеческого сердца узами, кто страшился за них, кто мог тщетно надеяться, мог напрасно умолять, кто знал о пытках, часто был свидетелем казней и до конца своей жизни должен был о том хранить неизгладимую память. Перед этим страшным, скорбным итогом сам собой ставится вопрос: к каким результатам приводило до сих пор и, в конце концов, привело его вековое приращение?

История свидетельствует, что цели гонений достигались только там, где преследование переходило в истребление. Альбигенсы исчезли. В Испании инквизиция выжгла начатки протестантизма. Но герцог Альба не успел их выжечь в Нидерландах. Гуситы не исчезли, но только видоизменились, или скрылись временно, и потом слились с другими протестантами. Тридцатилетняя война не воспрепятствовала половине Германии сделаться и остаться протестантской. В Англии католическая иерархия восстановилась рядом с англиканством и диссентерами. Во Франции, несмотря на гугенотские войны и на отмену Нантского эдикта, реформаторы свободно исповедуют свою веру. В Италии и в самом Риме римская курия пользуется меньшим влиянием, чем в других католических странах. Везде изменилась церковно-общественная почва. Она изменилась наперекор действиям церковных и гражданских властей, и прежде на ней возможное — ныне бесповоротно стало невозможным.

Никто не сожалеет о том, что теперь костры не пылают и палачи прямо не призываются к служению церкви. Но в наш век всякого рода анализов, в том числе и анализа исторического, небесполезно вдумываться в вопрос: много ли пользы приносило то служение в прежние времена? Религиозные настроения и движения масс не могут быть насильственно возбуждаемы и направляемы в предопределенном смысле. Гнет вообще вызывает не фанатизм содействия, а фанатизм отпора. Между тем в выделяющемся из масс и отделяющемся от них меньшинстве, пользующемся большим досугом мышления, насилие и суровый догматизм возбуждают колебания и сомнения, постепенно переходящие в сознательное, систематическое и строптивое отрицание. Религиозные смуты и гонения предуготовили удобную почву для Бэйля, Гиббона, энциклопедистов, для тюбингенской школы и для современных ученых, как, например, профессор Гексли. Христианский кодекс Священных Писаний подвергся разлагающему критическому разбору, и влияние этого разбора ясно отражается на первом из двух потоков, о которых упомянуто в начале настоящего очерка. Нельзя забывать, что всякая критика воспринимается легче и сразу производит более ощутительное впечатление, чем всякое назидание, и что это впечатление почти одинаково при критике мелочной и поверхностной и при критике, имеющей другие свойства. Не без основания сказано одним из самых даровитых наших писателей, что «если мы, верующие, перестанем быть мелочными догматиками, то мы этим отнимем самое сильное оружие у мелочной критики».

Пора гонений миновала. Епископ Вальдарес, архиепископ Гардинер и аббат Арнольд в наше время и впредь невозможны со всей их обстановкой. Но нельзя сказать, что дух религиозной нетерпимости ослабел в одинаковой мере с возможностью переходить от разномыслия к преследованию. Полувраждебные взаимные отношения разных христианских исповеданий до сих пор служат союзниками рационалистическому взгляду на христианство. Всматриваясь в современные обстоятельства, мы должны сознавать, что мы далеки от единения церквей. Но, быть может, от нас зависело бы менее быть далекими от мира между церквами и более постоянно памятовать сказанное нам, в Нагорной проповеди, о миротворцах, милостивых и кротких.

Граф П. А. Валуев

РЕЛИГИЯ И НАУКА

Четырнадцать лет тому назад покойный профессор Кавелин, стараясь определить задачи психологии, отозвался в следующих выражениях о тогдашнем направлении человеческой мысли, настроении духа и состоянии общественных нравов в христианском мире[75].

«Посреди современного, великого движения умов, посреди великих событий, которые коренно пересоздают быт, нравы и верования европейских народов, все слышнее и слышнее звучит одна зловещая нота — упадающий интерес к лицу как нравственной личности. Вместе с тем и сами люди более и более чувствуют и сознают свое бессилие и ничтожество. Нравственная личность как будто сходит со сцены, а на место ее выступают безличные массы. Многие видят в том успех. Другие упадок. Как бы то ни было, но не подлежит сомнению, что душа, видимо, оскудевает в людях и в их взаимных отношениях. Великие утешители жизни, поэзия и искусство, заметно падают; быстро исчезает та добродушная веселость, то радостное настроение, та беззаботная бодрость, которые сближают людей, установляют между ними прочные связи, подымают общежитие и общественность и с которыми живется так легко, даже при самых трудных и прискорбных обстоятельствах. Народонаселение всюду быстро растет, сношения между людьми ежедневно усиливаются, обмен услуг и мыслей возрастает в поражающей прогрессии, а в нравственном смысле люди больше и больше становятся похожи на троглодитов — так равнодушны, холодны, недоверчивы, подозрительны становятся они друг к другу, так мало между ними искренности, задушевности и сердечного доброжелательства. С виду общественная жизнь никогда так не процветала; на самом деле каждый глубоко ушел в самого себя, старается отгородить себя от других каменною стеной и думает только о себе, мало заботясь о других. Действительное одиночество, при кажущейся общительности, сушит и портит людей. Цвет, краски и благоухание жизни теряются, даже потребность в них, смысл к ним постепенно вымирают из поколения в поколение. Оттого нравы, при видимой утонченности, на самом деле грубеют; самый горизонт воззрений суживается, мысль теряет размах и полет, а с утратою широты мысли и убеждения человек мельчает характером, делается менее и менее способным настойчиво преследовать задуманные планы и цели, теряет твердость и выдержку, бежит труда, сразу хочет получить то, что приобретается лишь долгим напряженным усилием, и при первой неудаче оказывается жалким и малодушным. Характеры бледнеют и исчезают вслед за художественным творчеством и чувством. Так, или почти так, иногда теми же словами, жалуются все, от мала до велика, образованные и простые люди, у нас и в Европе»…

«Христианство, — мы касаемся здесь только его исторического значения, — окончательно разорвало всякую связь между внешним, материальным и идеальным миром и совершенно перенесло центр тяжести в последний… Для человека наступила пора обновления… Идеал христианина есть душевная жизнь, нравственное совершенство… В истории это была минута действительного возрождения человека к новой жизни, небывалой, перед которой всякая другая жизнь казалась бледною и жалкою. С христианством апогея идеального развития была достигнута. Оно завершилось, и с тех пор началось обратное движение от идеального мира к внешнему, реальному. С одной стороны, предстояло пересоздать действительность по христианскому идеалу <…>; с другой — необходимо было открыть научное основание евангелических истин. Формулировать их по правилам строгой науки и таким образом, связав цепью причин и последствий с наглядными истинами, сделать их доступными не для одних верующих, а достоянием науки и знания. Эта двойная задача выпала на долю новых европейских народов».

<…>«Надо перестать убаюкивать себя фразами, которым мы сами больше не верим, искренно и строго проверить наши взгляды и доискаться, путем науки и положительного знания, до причин нашей нравственной скудости, при огромном умственном богатстве. Такое исследование приведет нас к психологии, потому что в нашей душе, в ее жизни и отправлениях, скрываются источники наших радостей и печалей, истины и лжи, добра и зла, правды и неправды. Если миру суждено быть обновленным, то это может совершиться изнутри нас. Без участия нравственных, психических элементов и деятельности немыслимо никакое обновление».

<…>«История, по-видимому, снова приближается к одной из тех заключительных фаз целых периодов, когда, как было уже несколько раз, лицо более и более обособляется, выдвигается вперед и становится главным, определяющим элементом общественности»…

<…>«Нравственный упадок человека не раз повторялся в истории и каждый раз заканчивался великою скорбью, отголоски которой слышатся во взглядах передовых мыслителей. Мы видим ее в Индии, в учении Сахия Муни, основателя буддизма, вычитываем из сочинений и мыслей стоиков и эпикурейцев, эпохи падения классического мира, наконец, находим в учениях и системах наших современников Шопенгауэра и Гартана… Пройденный путь все еще слишком короток, чтобы уже можно было, как пытались многие, делать заключение о конечной цели развития и выводить его формулу. Однако дознанная преемственность развития в человеческом роде и пережитые им фазисы уже дают повод к некоторым более или менее вероятным соображениям»…

Двенадцатью годами позже тот же самый почтенный мыслитель и писатель издал в свет другой труд, под заглавием «Задачи этики». Этот труд, составляющий как бы послесловие «Задач психологии», не противоречит общему взгляду, изложенному в приведенных мною выше сего выписках. При таком именно взгляде автор должен был придавать особое значение этике, как «учению о нравственности». Но он допустил существование двух различных этик — научной и не научной — и в виду имел только первую. Самое заглавие его книги заключает в себе оговорку. Там значится, что речь идет об учении о нравственности при современных условиях знания. Для точного изложения тех мнений Кавелина, до которых должны касаться мои соображения по этому предмету, я и здесь привожу из его «Задач» несколько дословных выписок:

«Цель (религии и нравственности) одна и та же, нравственное развитие и совершенствование каждого человека; но к этой общей задаче вероучение и этика идут совершенно различными путями».

«Вероучение ставит предпосылкою, что разум человеческий ограничен и неспособен обнять всей истины; что она доступна ему лишь настолько, насколько открыта свыше; открыта же она ему не вся, а в той мере, как это необходимо для благочестивой и нравственной жизни на земле. Поэтому единственный источник вероучения есть откровение и священное предание, переходящее из рода в род, от которых нельзя и не должно отступать ни на йоту. С точки зрения религии учение о нравственности есть систематическое изложение того, чему учит откровение, священные предания и их святые истолкователи о нравственной жизни и нравственном совершенствовании человека».

«Иными путями идет научная этика, составляющая особую отрасль знания. Она, как и всякая наука вообще, основана на предпосылке, что самостоятельному исследованию человека доступны все самые сокровенные тайны мира и бытия и что, следовательно, учение о нравственности, как предмет знания, может быть построено собственными, свободными усилиями человека»<…>

«Люди чрезвычайно различны между собою, и действовать на всех одними и теми же доводами невозможно: для одних доступны и убедительны доводы вероучения, для других аргументы науки и знания. Отбрасывать тот или другой путь значило бы отвращать от истины и правды массы людей только потому, что они способны принять ее лишь в том, а не в другом виде. Одни предпочитают всему строгие выводы ума и логики; другие не придают им особенной цены и важности, следуя голосу непосредственных сердечных ощущений. Пусть каждый и выберет путь, какой ему кажется лучше. К сожалению, глубокое взаимное отчуждение людей веры и науки замечается и в деле нравственности, как и во всем остальном. Чем объяснить это? Согласно с тем, что сказано выше, мы приписываем это, с одной стороны, крайнему, преувеличенному доверию к объективной точке зрения, которое проникло даже в воззрения и миросозерцание верующих, а с другой — непоследовательности поборников науки и знания, которые часто останавливаются на полудороге, не решаясь принять всех выводов и заключений, вытекающих из научного мировоззрения. Чтоб дойти до субъективных идеалов, на которых держится этика, чтоб связать в сознании индивидуальную жизнь с общею объективною, без чего этика немыслима, надо смело, без страха пройти шаг за шагом, до конца весь путь отрицаний. Очень многие этого не делают и, сбившись с дороги, путаются в построениях, не выдерживающих строгой и научной критики. Нам теперь кажется, будто религия и наука, стоя на одной и той же почве, исключают друг друга. История не подтверждает такого взгляда. Религия и наука появились одновременно, вместе с пробуждением сознательности, но сначала существовали рядом, занимая каждая свое место в жизни и понятиях людей. Областью религии была внутренняя субъективная жизнь и деятельность людей, областью науки — внешняя, объективная. Чем менее была развита индивидуальность, тем более религия и наука смешивались и не различались между собою. Но по мере того как сознание росло и крепло и индивидуализм выдвигался все более и более вперед, религия и наука все более и более различались и отдалялись друг от друга. У новых европейских народов обе долго существовали мирно одна подле другой, с преобладанием религиозных верований над знанием; но потом между ними произошел решительный и резкий разрыв, и началась борьба, которая наполнила собою всю новую европейскую историю и окончилась полною победой науки над верованиями. Отголоски этой вековой борьбы слышатся до сих пор и ее следы глубоко проникли в воззрения и быт современных европейских народов. Все, что думается и делается в Европе, проникнуто воспоминаниями этой борьбы, поражения и победы. У нас развитие индивидуализма, личности едва только начинается. В умственной жизни Европы мы не принимали участия, но как ее ученики, горячо усвоившие себе все ее интересы и взгляды, не всегда отдаем себе ясный отчет в ее уроках и повторяем, часто наобум, без рассуждения, мысли и слова, действительного смысла которых надо искать в историческом развитии о его фазисах»<…>

[62] Вторая — с 1567 по 1568. Она прекращена Амбуазским договором. Третья — с 1569 по 1570. Протестанты потерпели сильное поражение при Жарнаке, и принц Конде пал от руки убийцы. Адмирал Колиньи принял главное начальство над протестантами. Их поддержали королева Наваррская и германские союзники под начальством графа Мансфельда. Принц Генрих Наваррский, впоследствии Генрих IV, стал во главе протестантской партии. Неудачная для них битва при Монконтуре в 1569 г. Помощь со стороны Англии. Мирный договор в Сен-Жермене (St. Germain en Laye в 1570 г.). Четвертая война — после Варфоломеева побоища до 1573. Протестанты удержали за собой укрепленные города Ла-Рошель, Ним и Мотобан. Заключенный мир был непродолжителен. По смерти Карла IX (1574) взошел на престол третий сын Екатерины Медичи, Генрих III, и ее влияние привело к немедленному возобновлению борьбы между католиками и протестантами; но успехи последних побудили короля заключить новый мир в Больё (1576). Тогда герцог Генрих Гиз основал особый католический союз, так называемую лигу, и принудил короля к ней пристать и начать шестую войну, в следующем году прекращенную Бержеракским договором. Честолюбивые замыслы герцога Гиза тревожили французский двор, и Екатерина Медичи вошла в тайное соглашение с принцем Наваррским. Однако же условия Бержеракского мира не были исполнены со стороны католиков, и протестанты начали в 1579 г. седьмую войну, под предводительством Генриха Наваррского и принца Конде. Она прекратилась в 1580 г. миром, заключенным в Флексе, и не возобновлялась до 1585 г., когда, по настоянию королевы Екатерины, Генрих III отменил все дарованные протестантам льготы. Началось новое жестокое преследование. Возгорелась восьмая по счету, последняя гугенотская война, веденная с успехом протестантами и их союзниками. Между тем поступки Гизов возбуждали возраставшие опасения насчет замышляемого ими государственного переворота. С ведома короля в 1588 году герцог Гиз и его брат, кардинал Гиз, вероломно убиты. Тогда вспыхнул бунт в Париже, где господствовала партия Гизов, и король нашелся вынужденным обратиться к помощи протестантов, чтобы вместе с ними начать осаду города. Вскоре за тем (1 августа 1589) Генрих III пал от руки убийцы-фанатика, и ближайшим наследником престола оказался принц Наваррский, после долгих колебаний решившийся, в видах замирения страны, принять католическое исповедание. Он вступил на престол под наименованием Генриха IV и, справившись с католической лигой, удовлетворил домогательства протестантов Нантским эдиктом.

[63] Brockhaus, IX.

[64] Schlosser, XV, 548, 549. — Brockhaus, IX. — Ruthardt Chronik, etc.

[65] Шлоссер ограничивается цифрой 400 000; но он, по-видимому, относит ее только к переселениям после отмены Нантского эдикта.

[66] Schlosser. XI. 195 et seqq. XIII. 18 et seqq.

[67] Lecky, II, 274.

[68] Лекки ссылается на Michelot. Origines du droit, 368.

[69] Рассказывали, что королева колебалась потому будто бы, что гранадские евреи предлагали 30 000 червонцев в виде выкупа от изгнания, но что Торквемада положил конец колебаниям, сказав ей: «Иуда продал своего Господа за 30 сребренников, а ты намерена продать его за 30 000». Лекки ссылается на Бенарриде и Прескотта.

[70] Lecky, II, 283.

[71] Lecky, I, 2–138. — Brockhaus IX (Hexen und Hexenprozesse).

[72] Лекки ссылается на Colloquia de fascinationibus.

[73] The giving up witchcraft is in effect giving up the Bible (Lecky, I, 124).

[74] Лекки указывает (ч. I, с. 2 и след.; 125 и след.) на длинный ряд источников, которыми он пользовался.

[75] Задачи психологии. Вестник Европы. Апрель, 1872, с. 503–505,514,515, 532, 533.