В Севастополе управление тыла Приморской армии окончательно обосновалось на берегу одной из бухт. Лучшее размещение трудно было и представить. Рядом, у причалов, находились обширные складские помещения. Склады пришлось сделать смешанными — чтобы без последующей перегрузки принимать с кораблей и боеприпасы, и продовольствие, и другие грузы. Мы часто вспоминали добрым словом флотских товарищей, которые в мирное время соорудили удобные, хорошо укрытые склады–казематы.
Автобатальон подвоза, разбитый на колонны по направлениям, разместился на окраинах города, как и войсковые тылы (для них в большинстве случаев находились естественные укрытия). Все перевозки производились, как правило, ночью. И несмотря на то что потом фашистская авиация совершала ежедневные налеты, в том числе и на тылы, потери наших подразделений и служб были, как и в Одессе, невелики. И людей, и имущество мы теряли главным образом на причалах, во время разгрузки прибывавших с Кавказа кораблей. Но об этом — дальше.
Настал конец ноября, на фронте — после того как была сорвана первая попытка врага овладеть Севастополем — наступило некоторое затишье. Приближались и к Крыму зимние холода. Командующий армией вызвал меня и спросил, что я думаю о теплом обмундировании, есть ли виды на получение его из центра. Я ответил, что централизованный завоз теплого обмундирования Приморской армии, как действующей на юге, не планируется. Но обмундирование будет. Собственно говоря, оно уже тут, в Севастополе, — из Новороссийска прибыли 80 тысяч комплектов теплого белья, ватных брюк и курток, шапок–ушанок и теплых портянок. Этого хватит и для морских частей, действующих вместе с приморцами на суше.
Надо признаться, что пошив теплого обмундирования из льняной ткани, вывезенной из Одессы, а потом и из другого материала был маленькой тайной тыловиков. Мы никому об этом не говорили: сперва потому, что не знали — сумеем ли все организовать, как задумали, а потом — просто потому, что хотели преподнести это бойцам и командованию в виде сюрприза. Нужно было видеть радость Ивана Ефимовича Петрова, когда он узнал, как обстоит с этим дело.
К началу декабря весь личный состав армии получил теплую одежду, и у нас остался даже кое–какой запас. Лучших работников мастерских, обеспечивших срочный пошив обмундирования, Военный совет армии наградил медалями.
К декабрю создались и некоторые продовольственные запасы. Хуже было с боеприпасами и горюче–смазочными материалами: возможности доставки их с Большой земли оставались ограниченными. И самым сложным во всей работе тыла была разгрузка прибывающих кораблей, равно как и эвакуация раненых бойцов, севастопольских женщин и детей, вывоз ценного, но ненужного для обороны оборудования.
По пути с Кавказа в Севастополь корабли подвергались атакам фашистских бомбардировщиков и торпедоносцев, а впоследствии еще и катеров. Многие суда по-. лучали повреждения. В Севастополь они приходили обычно в темное время. Но и это не избавляло их от новых бомбежек во время стоянки. Нередко причалы подвергались артиллерийскому обстрелу.
От нас требовалось за три–четыре часа, в темноте, обеспечить выгрузку нескольких тысяч тонн груза и перевезти его в укрытия, а затем доставить на причал раненых бойцов или эвакуируемых севастопольцев — в некоторых случаях до 3 тысяч человек. И все это — под бомбежкой или обстрелом. Каждый раз нужны были огромные усилия, чтобы драгоценный груз, доставленный героическими моряками, не погиб в последний момент, уже в Севастополе, и чтобы корабль мог до рассвета уйти в обратный рейс.
Когда теперь вспоминаются эти разгрузки под огнем, то порой просто не представляешь, как они удавались нашим работникам и экипажам кораблей.
Памятен мне один из приходов транспорта «Серов». Он вез боеприпасы, а также горючее и продовольствие. Когда мне сообщили, что транспорт на подходе к Севастополю, я, распорядившись об отправке на причал рабочей роты и машин, поспешил и сам встречать корабль.
Уже стемнело, а «Серова» нет и нет. Потом выяснилось, что транспорт, атакованный немецкими самолетами, получил повреждения, из‑за которых не смог при–быть в срок. Дождались мы его только к утру. Пришвартовав судно, команда приступила к устранению повреждений, а мы — к разгрузке. Но едва развернули работу, как налетела группа пикирующих бомбардировщиков.
За первым налетом последовал второй, за ним третий… И так — в течение почти всего дня. Иногда бомбы рвались настолько близко от судна, что на палубу и в открытые трюмы падали осколки. Были и раненые, и убитые. Но ни ремонтные работы, ни разгрузка не прекращались. Прервать их означало бы еще дольше задержать транспорт у стенки, в опасном положении неподвижной мишени.
Одна бомба угодила‑таки прямо в трюм. Транспорт получил пробоину, накренился. Должно быть, вражеские летчики, зафиксировав прямое попадание, решили, что с судном покончено. Так или иначе, они прекратили бомбежку. А пробоину удалось заделать, разгрузка была доведена до конца. И «Серов», хотя и имел значительный крен, ушел под покровом ночи к берегам Кавказа. Потом он еще не раз приходил в Севастополь. Какого мужества и выдержки требовали от моряков такие рейсы!
В мае 1942 года положение с боеприпасами и горючим сделалось особенно напряженным — подвоз их с Кавказа сократился. Кораблям становилось все труднее прорываться к Севастополю. Командование флота использовало для перевозки боеприпасов и горючего подводные лодки, но это не решало проблемы: грузоподъемность лодок невелика.
С продовольствием дело обстояло лучше — у нас еще имелись запасы. Конечно, мы расходовали их экономно, помня, чего стоит доставка любого груза с Большой земли.
И вдруг я узнал: прямо у причала потоплен небольшой транспорт с продовольствием, к разгрузке которого еще не успели приступить. Судно погибло, но, может быть, еще можно спасти то, что оно доставило? Я приказал срочно отобрать в дорожном батальоне человек двадцать, умеющих хорошо плавать, и вместе с ними и начальником продфуражного снабжения товарищем Смещуком отправился к месту гибели транспорта.
Лежал он на глубине около 10 метров. Значит, люки, ведущие в грузовые трюмы, вполне досягаемы для ныряльщика средней руки. Я неплохо плавал и, чтобы раззадорить молодых ребят, нырнул первым.
Потом все по многу раз ныряли в трюмы с тросом, заканчивавшимся железным крюком, и подцепляли им в трюме все, что попадалось под руку. Работа продолжалась три дня. Все продовольствие, доставленное судном, было извлечено из воды, переработано и использовано.
Драматически проходила разгрузка транспорта «Абхазия», в прошлом пассажирского теплохода, когда он в последний раз—10 июня — пришел в Севастополь в сопровождении эсминца.
«Абхазию» мы ждали с величайшим нетерпением: шел третий штурм города, враг наседал, а боеприпасы у наших частей иссякали. Положение было настолько напряженным, что имел значение каждый час. Уже когда «Абхазия» прибыла и встала под разгрузку, которой руководил начальник артснабжения интендант 1 ранга В. Н. Салаутин, мне позвонил командующий армией и потребовал выяснить, почему снаряды с транспорта еще не поступают на огневые позиции батарей. Помню, это было в 5 часов утра.
Чтобы как‑то ускорить дело, я вместе с комиссаром тыла Я Г. Мельниковым и тремя работниками нашего штаба отправился к месту разгрузки на катере. Еще издали мы увидели такую картину: две группы самолетов бомбят «Абхазию» и миноносец, стоявший у берега под маскировочной сетью. Транспорт сильно накренился, около него что‑то горит. Потом миноносец у нас на глазах получил прямое попадание и начал быстро оседать в воду.
Воспользовавшись наступившей наконец паузой в бомбежке, мы приблизились к «Абхазии». На палубе никого не было видно, да там, наверное, и невозможно было находиться. А у борта-—две баржи со снарядами в ящиках, и некоторые ящики горят, угрожая взрывом…
Я попросил полкового комиссара Мельникова пройти на катере по бухте, отыскать какой‑нибудь буксир и любой ценой пригнать его сюда за баржами. А сам вместе с другими нашими товарищами перескочил на баржу, и мы начали тушить горящие ящики. Этим же занялся появившийся около нас начальник артснабжения Салаутин. Он рассказал, что рабочая рота и гражданская команда судна потеряли немало людей от бомбежки и пулеметного обстрела с воздуха и вынуждены были укрыться.
Минут через тридцать Мельников вернулся на портовом буксире, который, несмотря на возобновившуюся бомбежку, повел баржи с боеприпасами в Артиллерийскую бухту. Мельников встал на мостике рядом с капитаном буксира, а я остался на одной из барж, где продолжал с товарищами из штаба заливать еще тлевшие ящики. Снаряды удалось благополучно довезти до места.
«Абхазия» была последним транспортом, который доставил в Севастополь боеприпасы. После этого они доставлялись еще несколько раз лишь на быстроходных боевых кораблях.
Блокированный уже и с моря, отрезанный от источников снабжения, Севастополь не мог долго сдерживать яростный натиск врага.
30 июня рано утром Иван Ефимович Петров сообщил мне по телефону, что немцы прорвали нашу оборону на Сапун–горе и продвигаются к городу. Он сказал также, что переносит свой командный пункт. Мне было приказано оставаться со вторым эшелоном на прежнем месте, но к вечеру быть готовым перейти в другое.
В течение дня мы стягивали в район Карантинной бухты разные тыловые подразделения и уцелевший автотранспорт, готовили к уничтожению документы. Из Карантинной было видно, как бой приближается к городу, как потом идет уже в городе. К вечеру бой, казалось, начал стихать. Мы не получали никаких распоряжений о дальнейших действиях — с новым КП армии связи не было.
В сумерках я, оставив за себя полковника Меграбяна, отправился сам на армейский КП. По пути выяснил, что он — на 35–й береговой батарее у мыса Херсонес.
На батарее мне сразу встретился начальник штаба армии Н. И. Крылов, и от него я услышал, что мы оставляем Севастополь и есть приказ — начать эвакуацию.