Съешь меня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Больно я разговорчивая стала. Мое красноречие утомило бедняжек. Девочки решили, что я немного того. Зато мое великодушие их не смутило. Они им немедленно воспользовались. Наблюдая, с какой жадностью они поглощают авокадо с грейпфрутом, я засомневалась: а правда ли они такие уж милашки? Тут я заметила, что на газовом кране преспокойно сушится лифчик. Надо же, я забыла его убрать! Не очень-то удобно, когда все твое хозяйство на виду у посторонних. Спрятала лифчик в карман и полезла в холодильник за ромштексом, тонко нарезанным и давно ждущим своего часа, — час настал, пора пустить ромштекс на фрикадельки. Большинство хозяек возмутилось бы, увидев такое варварское обращение с превосходным мясом. Но я не какая-нибудь домохозяйка. Я владелица ресторана. А потому творю с мясом, что хочу. Это не бесхозяйственность, а залог качества. Раскромсала сочные кусочки. И чтобы вой миксера-комбайна не нарушал беседы голопузых философинь, удалилась с ним в туалет. Что ни говори, готовить у всех на виду не так уж удобно. Я представила себе, что будет, когда ресторан наполнится народом: я мечусь между столиками, обслуживая разом двадцать пять человек, не поспеваю с заказами, что множатся в геометрической прогрессии… И пошуметь миксером негде — туалет тоже забит. У меня от ужаса закружилась голова. «Закрыть ресторан никогда не поздно», — утешила я себя.

Вернувшись, я обнаружила, что школьницы выложили на столик сигареты. Мне страшно захотелось объявить им, что «У меня» не курят. Нет, это было бы глупо. Во-первых, нечестно — я сама курю, во-вторых, крайне невыгодно. Юные обжоры расправились с супом в один миг. Куда смотрят их мамочки, почему не объяснят, что есть нужно не спеша: отправила ложку в рот и на стол положила. Дым от сигарет «Кэмел» смешался с чадом от сковородки. В кисее тумана мы казались привидениями. Барышень задымление ничуть не смутило. Я с радостью отметила, что мои первые посетительницы не умрут от разборчивости. У дверей столпились прохожие, — пытались понять, откуда дым. Вот он, первый шаг к славе. Какой-то незнакомец вознамерился нас спасти. Ворвался с криком: «Вызываю пожарных!» От неожиданности мы так и подскочили, а потом дружно расхохотались. Да, чудесная у меня атмосфера.

Я успокоила его, предложила присесть. Открыла настежь дверь, чтобы проветрить, и принесла кружку ледяного светлого пива. «Раз я зашел, неплохо бы перекусить», — сказал он и распустил галстук. Я заметила, что он поглядывает на золотистые девичьи животики. И твердо решила угостить их сладким.

«Вы такая добрая!» — проговорила одна из школьниц, подбирая кусочком хлеба соус с тарелки, которую я как раз собиралась забрать. Все-таки они симпатяшки. Про себя я назвала их талисманами и решила, что девицы принесут мне удачу. У меня зародился необычный план. В мой ресторан должны почаще заглядывать красотки, для них у меня будут скидки и подарки. Мужчины повалят, чтобы поглазеть на них, и деньги потекут ко мне рекой. Любой бизнес в конечном счете оборачивается рабовладением или сутенерством — таков закон. Я попыталась найти хоть одно исключение и не нашла. Но стыдиться мне нечего. Я знала, на что иду, когда открывала ресторан «У меня». Да, я такая. Это по мне.

Глава 5

Мне приснилось, что ко мне в ресторан пришли поужинать битлы. Все четверо. Пол Маккартни, Джон Леннон, Ринго Стар и… ну, тот, — его имя я вечно забываю. Я увидела их, обрадовалась и смутилась, что никак не вспомню, как зовут четвертого. А вдруг придется представлять их публике? Напрягаю память — бац, провал, пустота или, еще того хуже, типичное не то: Джим Моррисон, Джими Хендрикс, Лоу Рид… К счастью, в ресторане пусто. Так что зря я испугалась, объявлять их имена не придется. Говорю им, как много они для меня значат, в ответ они трогательно смущаются и садятся у самой кухонной двери. Нам хорошо вместе, мы понимаем друг друга без слов: я вожусь у плиты, они ждут за столиком, нарочно выбрали место ко мне поближе. Я польщена, но принимаю этот знак внимания как должное, — и во сне знаю, что это сон.

Я принимаю заказ, и вот незадача: Пол Маккартни хочет рыбы в панировке. Кстати, я забыла упомянуть, что все они отлично говорят по-французски, без всякого акцента. Рыбы в панировке нет в меню, и я корю себя за пренебрежение к простым блюдам. С чего я взяла, будто «У меня» нельзя подать ничего, кроме деликатесов, вроде спинки трески под ежевичным соусом с луговыми опенками, слоеного пирога с баклажанами и нежным мясом ягненка, пирожного с творогом, изюмом и коньяком? Отвратительно. Оказывается, я сноб. Я готова провалиться со стыда. Возмущенный взгляд Йоко Оно уничтожает меня окончательно. Откуда она взялась? Сначала я ее как-то не заметила (да ее и не было; в снах вечная неразбериха: все исчезают и появляются в самый неподходящий момент). И Йоко права. Мерзко подлаживаться к буржуазии, когда во всем мире… Хватит пороть чушь и оправдываться. За дело! Вынимаю из холодильника внушительного налима. Беру острый нож и отрезаю самый сочный кусок. Подальше от хребта — на мой вкус там многовато кровеносных сосудов. Подальше от брюха — там мякоть всегда безвкусная, дряблая, неживая, словно обвисшие уши затравленного до смерти чуда морского. Получился белый плотный брусок. Точно такие были в наборе деревянных кубиков, которые я пудами покупала сыну: он строил из них великолепные крепости. Кто бы закрыл тяжелым воспоминаниям дорогу в легкий мир снов? Как больно давят они на сердце. Итак, передо мной идеальный кирпичик, крепенький, белый, гладкий. Толку сухари и обжариваю их в сливочном масле. Толку недостаточно мелко, во всяком случае, когда я жарила рыбу сыну, выходило мельче. Он ел ее с удовольствием, втайне радуясь, что живет в на редкость правильном мире: прямоугольные кубики, прямоугольные куски рыбы, прямоугольное мыло в ванной — после ужина он всегда охотно мылся. Стоп, это какой-то бред. Я понятия не имею, о чем думал мой сын. Это все сон виноват: спящий воображает о себе невесть что: он и всемогущий, он и всеведущий. Толченые сухарики стали золотистыми; макаю рыбу в яйцо, со всех сторон обваливаю в сухарях — отлично: филе налима неузнаваемо — теперь это вылитая рыба в панировке. Когда я подаю рыбу на стол, Пол Маккартни издает радостное восклицание и в благодарность мне принимается петь «Norwegian Wood». Остальные ему подпевают. Даже Йоко Оно. Где-то за кадром музыка. Гитары и сопровождение. Я потрясена. И плачу от счастья. Потому что как раз под эту песню впервые узнала, что такое физическая любовь.

Отлично помню: я лежала навзничь на полу. Мне давным-давно хотелось попробовать. И теперь я смеялась — не от неожиданности, не от смущения, не от стыда (стыда не было и в помине). Я смеялась от радости этого нового познания, от гордости, что совершила, как мне тогда мнилось, величайшее открытие. Не хуже открытий Архимеда и Коперника, Ньютона и Эйнштейна. Не хуже открытий Галилея. Внутри меня обнаружился источник неиссякаемой энергии, космической, мощной, как земное притяжение. Почему мне никто не сказал о нем раньше? Почему я сама не догадалась? Совершенно бесплатный. Он есть у каждого. И доступ к нему так прост. Так прост!

Мне и в голову не пришло, что я не приняла таблетку, а парень забыл презерватив, что я могу забеременеть, могу подцепить что угодно. Мне было наплевать. Вращалась пластинка. Битлы пели «Norwegian Wood».

Глава 6

Почему человеку дается несколько жизней? Или я напрасно обобщаю? Может быть, меня одну преследует это ощущение? Двум смертям не бывать, это понятно, но за отмеренный мне срок я прожила уже целый ряд отдельных жизней, переплетающихся и вместе с тем совершенно разных.

В тридцать лет я была не той, что сейчас. А в восемь — совсем-совсем другой. С высоты прожитых лет собственное отрочество видится мне неким особым существованием. Сейчас я на удивление одинока, у меня ни родных, ни близких. А когда-то была семья, хватало и друзей и поклонников. То я общительная. То застенчивая. Иногда тактичная и рассудительная. Иногда невменяемая.

К примеру, сейчас полночь, и я надумала искупаться в огромной кухонной мойке. В раковине купают только младенцев. Ну, вот и я как маленькая. Заткнула пробкой, наполнила до половины теплой водой. Через край не перельется. Вскарабкалась на разделочный стол. Голая встала на краю мойки. Железная штора опущена. Жаль. Такое необыкновенное представление, и ни единого зрителя. Села на гладкое дно из нержавейки. Ни капли не пролилось. До чего же я люблю точность! Математик из меня никакой, и наливала я на глазок, но не ошиблась, и это радует. Съежилась, подобрала колени, обхватила их руками, иначе говоря, приняла позу ворона. Работая поварихой в цирке, я разминалась вместе с артистами. Они занимались чем-то вроде йоги, упражнялись в растяжках, поддержках. Мои нетренированные руки-ноги скрипели и дрожали от напряжения, но я все равно не отчаивалась, и никто надо мной не смеялся. Все мы так или иначе сбились с пути, стали изгоями и потому никогда не осуждали друг друга. Как могли, уживались с себе подобными — другого выхода у нас не было. Цирк — государство в государстве; законы и условности внешнего мира нас не касались. Кому какое дело, родила ты в четырнадцать или в сорок восемь. Осталась старой девой или у тебя три мужа. Разрываешься между билетной кассой и плитой, кормя кучу племянников мал мала меньше, или чистишь лошадей и выгуливаешь собак. Цирковые животные невероятно умны. Здесь дрессируют любых и не считают, что выступление тигра заведомо эффектней номера с котом. При этом не забывают, что в каждом, сколько ни дрессируй, сидит дикий зверь. Люди и сами дичают, полагая, что именно так справятся с самой свирепой зверюгой. В цирке не говорят. Орут. Обходятся без глаголов и прилагательных. В ходу существительные — имена, прозвища. И конечно же междометия. Але-оп! Ну-ка! Браво! За полчаса до выхода на арену все застывают наготове, словно детали единого механизма, идеальные инструменты, такие же, как брусья, шесты, тросы, гимнастические снаряды. Звери тоже замерли, глаза в глаза с дрессировщиками. Мужчина и собака, девушка и козленок, женщина и змея словно гипнотизируют друг друга. Тепла между ними нет, но и холода тоже. Нет времени полюбить, вместо чувств — постоянный физический контакт. Чья-то рука у тебя на плече, на спине, на локте. Колено уперлось в бедро. Затылок — в живот. Стопа — в пах. Артисты сплелись, стали иллюстрацией к камасутре, напрочь лишенной чувственности. Кожа — только основание. Основа. Плоская. И одновременно объемная. Она сама по себе, и она срослась с тем, что скрывает. Кожа — поверхность, и она же — вместилище, оболочка, она — одинаковая и вместе с тем совсем разная. Кожа ноги, кожа шеи, кожа лица, груди, промежности. Мне казалось, я знаю свою кожу досконально, но в один прекрасный день ладонь легла мне на шею, неожиданно, точнее говоря, непредвиденно, и стало ясно, что все открытия впереди. Это случилось раньше, чем я попала в цирк, впрочем, долго рассказывать, расскажу как-нибудь потом, а пока вернусь к человеческой коже, которая, будто дикий зверь, постепенно сживается с нами, привыкает и приручается.

Первую неделю работы в цирке прикосновения подзаряжали меня. Мы обменивались теплом, передавали его друг другу, согревали и согревались. Хозяин цирка — мы так и называли его «хозяин», — желая получше объяснить, что от меня требуется, положил мне руки на плечи и пристально посмотрел в глаза. Я подумала: переигрывает. К чему такая патетика? Речь всего-навсего о калориях: поменьше картошки и риса, побольше мяса и салатов, причем без специй. Но потом я оценила его молчаливое напутствие. Здесь каждое внушение воспринимали не на слух, а всем существом, накрепко, навсегда. Я взяла склянку с кайенским перцем и непременно переперчила бы ужин, его бы выкинули, а следом и меня, — но тяжелая рука на плече меня удержала. Я не хотела оказаться на улице. Я тогда осталась без дома, без денег, вообще без всего. Лишись я места в цирке, город мигом расправился бы со мной, перемолол, проглотил, ведь от меня отвернулись все — и друзья и родные. Пропади я пропадом, потеряй образ и подобие, умри, никто бы и не почесался. Но я прошла по канату — выжила. Что мне помогло? Что заменило лонжу? Большинство работает с поддержкой, кроме гениев воздуха, прирожденных акробатов. Хотя без лонжи подчас обходится и добросовестный труженик, день за днем оттачивающий мастерство. Выходит, я труженик выживания? Похоже на то. Вот мое главное достоинство, можно сказать, талант.

Мало того, что я с легкостью приспосабливаюсь, я всегда готова смириться и потерпеть. Интересно, с какой это радости? Не иначе, в детстве перепугали. Хорошо бы расспросить психоаналитика или ясновидящую. Ну кто станет мыться в кухонной мойке? А мне отсутствие настоящей ванны нипочем, я радуюсь, что есть шаровой кран и что шутник-изготовитель присобачил сюда еще и гибкий душ. Не ною: «Где фарфор? Где фарфоровая ванна, гладкая, устойчивая, нежная, белоснежная, будто парное молоко?» Кстати, понятия не имею, из чего делают ванны: они фарфоровые или фаянсовые? В общем, о благородной белизне я не сокрушаюсь. Довольствуюсь серенькой нержавейкой, пригодной на все случаи жизни, прочной, легкой, глубокой и неизменно сохраняющей свою форму. Сама по себе мойка ни горячая, ни холодная, ее температура зависит от температуры воды. Я приспосабливаюсь не хуже: на холод отвечаю холодом, на тепло теплом. Без колебаний и полумер, полная гармония. Я гибкая и в прямом и в переносном смысле: иначе как бы я вымылась в кухонной мойке, да еще с удовольствием? Иногда я нарочно представляю себе небывалое нагромождение трудностей. Будто я одна-одинешенька на необитаемом острове, или на вершине горы в снегу и во льдах, или замурована глубоко под землей в пещере. Стыдно признаться, подобные чудовищные ситуации меня совсем не пугают. Наоборот, придают энергии и сил. Воображаемые катастрофы помогают преодолевать унылую повседневность. Невыносимо тянуть житейскую лямку — ни тебе опасностей, ни стремительного водоворота событий. Глядишь себе на счета, что копятся на магнитной доске, и знаешь: если дело не пойдет на лад, денег взять неоткуда, а крайний срок погашения кредита через три месяца, так что впереди полное банкротство. Я рискую не меньше, чем человек, взлетающий на гребень гигантской волны. С той разницей, что он поставил на карту жизнь, а я нет. В крайнем случае, разорюсь, окажусь на улице без денег и без работы, буду мерзнуть и голодать. Отчасти я уже знаю, до чего это сладко, есть некоторый опыт, и все-таки смело смотрю в лицо мрачному будущему — по сравнению со смертью все это ерунда. Так что засучим рукава и вперед, за длинной вереницей одинаковых дней. Ранний-ранний подъем, покупки, уборка, готовка: размораживаем, режем, варим, жарим, тушим, разогреваем. Прикидываем, подсчитываем, накрываем, снова все приводим в порядок, чистим, моем, выбрасываем остатки и снова разделываем, крошим, месим, печем. Так, ночью, сидя в теплой воде, я прикинула и перечислила, сколько всего мне предстоит переделать за день. Вроде бы мелочи, но в них-то и суть. Отчего же я так люблю жить? Не могу сказать точно. Летучая неуловимая радость прячется где-то глубоко внутри, а я, сама не знаю почему, ощущаю ее всей кожей. Я вылезла из мойки, тщательно вытерлась и намазалась прогорклым растительным маслом, готовить на таком я бы не решилась — это чересчур даже для меня.

Глава 7

Около десяти является владелец цветочного магазина, вооруженный обещанным букетом для вторичного использования.

— Раньше одиннадцати я не открываюсь, — сообщил он.

К чему бы это? Видимо, намекает, что не откажется от чашки кофе. Каждую его реплику приходится расшифровывать.

— Я сварю вам кофе?

— Ну, если вам угодно, — сказал, словно сделал мне величайшее одолжение.

И уселся на зеленый диванчик «для дам». Я проскользнула за стойку, подальше от его зловонного дыхания. Дорогая моя кофеварка! Нет, не то. Обожаемая кофеварка! Божество мое! Какая ты у меня стильная, блестящая, с кнопками, ручками, трубками, сетками — приборная доска моего личного самолета. Я и мечтать не смела о такой роскоши! Мне досталась кофеварка фирмы «Хиршмюллер», парижского филиала немецкого торгового дома «Крюгер», правление которого находится в Невшателе, в Швейцарии. Как видите, теперь, с легкой руки моего нового друга с авеню де ла Репюблик, я спец по бытовой технике. Конечно, кофеварка не последней модели, зато почти новая. Друг дал мне ее в кредит на выгоднейших условиях. Баснословных. Я бы даже решила, что он мне больше чем друг, но благоразумней предположить, что человеку понравилась не я, а моя готовность пользоваться самыми допотопными образцами его оборудования. «Неплохо для начала», — думала я, передвигая рычаги и подвинчивая цилиндр.

— Я люблю крепкий кофе, — пояснил цветочник. — Надеюсь, вас не затруднит сварить покрепче.

Мне захотелось предложить ему еще и кофейных зерен, пусть пожует, отобьет скверный запах.

— Нисколько не затруднит, — отозвалась я. — Мне тоже нравится крепкий.

— Позвольте представиться. Меня зовут Венсан.

— А меня — Мириам.

Я разорвала плотную коричневую бумагу и достала букет.

— У меня ни единой вазы, — пожаловалась я, разглядывая цветы: мрачные медвежьи ушки, гвоздики с траурной каймой, гипсофилу, что мгновенно осыпалась и покрыла край раковины волшебным снежным ковром. И еще два каких-то невиданных цветка: на длинном стебле мохнатые малиновые сморщенные валики, — уж извините, они показались мне похожими сами знаете на что.

— Жаль, — отозвался он довольно равнодушно. Нет чтобы немедленно броситься домой и притащить мне побольше выщербленных горшков, старомодных кашпо или ржавых ведер, одарить всевозможным старьем, бог весть по какой причине хранящимся у него в чулане.