Евгений Шварц. Хроника жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотел получить «Дракона» и Камерный театр. «Дорогой Евгений Львович! — писал завлит театра Н. Д. Оттен 5 ноября. — Как Вы, вероятно, знаете, Камерный театр вернулся в Москву и скоро открывает сезон. Восстанавливается нормальная жизнь со всеми атрибутами, включая репертуарные планы, а для сего нам нужно накануне Нового года быть твердо уверенными в тех пьесах, которые мы намеревались ставить. На мою молнию Вы не ответили. Готов полагать, что это шалости почты в равной мере, как и проявление Вашей любви к официальной переписке. Но дело обстоит для театра чрезвычайно серьезно. Ваша идея пьесы нам очень нравилась, на Вас мы очень рассчитывали, и поэтому большая просьба, немедленно отписать, как у Вас движется работа и насколько достоверно её завершение в ближайшем будущем. Я очень прошу Вас о быстром ответе вне зависимости от всех формальных к тому оснований, сроков договора и всего прочего, потому что в этом случае, как и в работе вообще, это дело второстепенное, а самое важное, чтобы пьеса реально вышла и была поставлена.

С нетерпением жду ответа. Крепко жму руку. Н. Оттен.

Где пьеса? Жду с нетерпением. Сердечный привет.

А. Таиров».

Я пытался выяснить, почему спектакль у Таирова так и не состоялся, почему Шварц не отвечал (или — отвечал) на последующие телеграммы Таирова? Но оказалось, что часть архива Камерного театра, хранящегося в Центральном Театральном музее им. А. А. Бахрушина, при пожаре сгорела. И могу только предположить, что, собираясь в Москву, Шварц и Акимов решили не создавать там конкурента спектаклю театра Комедии. И потому Таиров пьесу не получил. Ну, а после запрета «Дракона» эта тема попросту отпала.

21 октября Акимов вернулся в Сталинабад. Оказалось, что «Дракон» у Шварца продвинулся мало. «Сначала мне казалось, что ничего у меня не выйдет. Все поворачивало куда-то в разговоры и философию, — записал Шварц в дневнике. — Но Акимов упорно торопил, ругал, и пьеса была кончена, наконец. 21 ноября я читал её в театре, где она понравилась…».

А торопил и ругал Акимов таким образом: зная любовь Евгения Львовича отвлекаться и лодырничать, он просто запирал его дома. А потом проверял, что сделано за день. В свидетели беру Павла М. Суханова. Из его рассказа на вечере памяти Шварца в 1971 году: «… Началась война, эвакуация, и мы встретились с Евгением Львовичем в Сталинабаде, куда его зазвал Николай Павлович, чтобы дописывать «Дракона». Первый акт был готов, второй — в фрагментах. Акимов сразу же засадил Евгения Львовича писать пьесу. Но он не мог писать по заказу, он отнекивался, сопротивлялся. Я был свидетелем их споров, споров жарких. Жаль, что я их не записал, это были весьма интересные беседы, они содержали в себе много мыслей и много остроты. Один убеждал, другой — сопротивлялся, и неизвестно, кто из них сильнее защищал свои позиции. Доходило до того, что Николай Павлович, сердясь на Евгения Львовича, запирал его у него дома.

Был такой эпизод. Он жил в районе Комсомольской улицы и Лахути. Я прохожу и слышу меня зовут: «Павлуша!» Смотрю — Евгений Львович сидит у окошка, грустный. «Зайди, — говорит, — ко мне, только сперва зайди в магазин, купи чего-нибудь». — Я прихожу, Евгений Львович говорит: «Через дверь не ходи, я заперт, давай через окно». Я забрался через окно, за что потом мне очень попало от Николая Павловича. На другой день Евгений Львович принес третий акт, хотя в нашей беседе мы говорили обо всем, о чем угодно, только не о пьесе. Мы были удивлены. Вот как хорошо иногда побеседовать ни о чем. «Ты ушел, — говорит Шварц, — и у меня все пошло гладко»».

Психологически это понятно. Запертый человек, тем более писатель, чувствует себя некомфортно, и это занимает мысли. Естественно — не пишется. Но перекусив и поболтав «ни о чем», он забывает, что заперт. Теперь ему это не мешает. Ему жаль впустую потраченного времени. Мысли сосредотачиваются на работе (теперь их ничто не отвлекает), — и всё получается.

Следует заметить, что Николай Павлович этот метод (запирание) в отношении Шварца будет использовать и в будущем.

В ноябре намотавшаяся по фронтам с актерской бригадой Гаянэ Николаевна приехала за Наташей и увезла её в Москву, откуда, как казалось Гаянэ Николаевне, было проще вернуться в Ленинград. В Ташкенте их вагон должны были переставить на московское направление. Все ушли на базар. В вагоне осталась одна Наташа. Со скуки они пишет отцу: «24 ноября. Дорогой папочка и Екатерина Ивановна! Вчера вечером приехали в Ташкент. А уедем отсюда только завтра вечером. Мама получила в нашем купе нижнюю полку. Так что все в порядке. Папочка, мне без тебя скучно. Мне сейчас здесь неплохо. Но все-таки меня ужасно тянет к вам. Мама пока злая. Выпрыгивает на каждом разъезде и лихорадочно покупает. Сейчас я сижу в купе одна. Здесь ещё очень много крыс и мышей, которые отравляют мне жизнь. Так вот, сижу я одна с мышами. Все ушли в город. А наш вагон стоит в самом тупике. Сижу и думаю, как хорошо было в Сталинабаде. И так мне хочется домой! Но вообще-то мне не плохо. Так что ты, папа, не беспокойся за меня. У меня все-таки большая надежда, что мы скоро увидимся. Ну, до свидания. Целую вас крепко. Ваша Наташа».

В Москве они поселились у родственников Гаянэ Николаевны.

12 декабря: «Дорогой мой папочка и Екатерина Ивановна! Позавчера я получила от вас письмо и очень обрадовалась. Вы, наверное, сейчас тоже уже получаете мои письма. Я сегодня вот уже второй день как встала после болезни. У меня был грипп, и я пролежала всю неделю. Сейчас в Москве очень сильная эпидемия «испанки». Я, наверное, тоже болела испанкой. У нас в квартире уже все переболели. Но завтра уже я пойду в школу. Сегодня учу все. Оказывается, что я не очень забыла. Но все-таки в школу идти страшно. Живу я на метростроевской. Мать дома бывает очень редко и вообще меня мало касается. Она собирается уезжать в Ленинград. Меня прописали до 28 января. Так что пока все благополучно. У тети Лёли я ещё ни разу не была, а она к нам приезжала. Она меня зовет к ней жить, но сейчас она уезжает в дом отдыха, и я пока останусь здесь. К Соловьевым я не звонила. Как-то страшно. Бабушка здорова. Все время спит. Вообще она заметно постарела и ослабла. А бабка Варя такая смешная! Она впала в детство. Прыгает, скачет. Папочка, я пишу, а сама думаю, вдруг ты уехал в Сочи? Папа, все равно я думаю, что ты приедешь в Москву, и очень жду тебя. Мне иногда кажется, что ты уже едешь сюда, а телеграмму нарочно не даешь, чтобы приехать неожиданно. Конечно, я понимаю, что так не может быть, но все-таки думаю.

Живу я неплохо. Конечно, здесь довольно шумно, но ничего. А когда тетя Аня кричит на маму, так я испытываю чувство большой радости. Вообще все скандалы здесь такие смешные, что мне за обедом часто приходится идти в коридор, чтобы отсмеяться. Прямо невозможно. А Манук какой потешный. Глазами хлопает. Только иногда мне надоедает эта суетня и шум. Куда ни сунешься, везде шум, гам и суетня. На улицу пойдешь, шум. Дома и в школе тоже орут, бегают, ругаются. Но вообще живу я неплохо. Только неприятно то, что здесь негде читать. Все время мешают. А за едой тут уж не почитаешь. Убьют. Вообще они все очень дикие. Ну, папочка, вот и все; больше нечего написать. Привет всем от бабушки. Крепко, крепко целую вас. Ваша Наташа».

И вот «Дракон» написан. Акимов с ним снова уехал в Москву. Можно расслабиться, написать письма.

«Дорогой Леонид Антонович! — пишет Шварц Малюгину 20 января 1944 года. — Сухаревская мне сообщила, что Вы меня ругаете нехорошими словами. В свое оправдание могу сказать одно: Вы совершенно правы, ругаясь. Сознание преступления снимает половину вины. Вторая половина — тоже имеет объяснение. С тех пор, как мы приехали сюда, мы все ждем решения судьбы театра. Куда-то мы должны уехать. Но куда? Это до сих пор неясно. А пока ничего неизвестно — откладываешь, не пишешь. Словом, любим мы Вас по-прежнему, с нежностью. Если Вы не забыли Киров, научную столовую, все наши грустные разговоры, — то простите мое нелепое молчание…

Здесь много любопытного. Театр — интересен по-прежнему. Акимов умен и блестящ больше прежнего. Только благодаря ему я дописал здесь «Дракона». Сейчас Акимов с пьесой в Москве, и я жду вестей. Пока что я не жалею, что повидал настоящую Азию. А это, честное слово, извините за прописную истину, но все-таки самое главное. В настоящее время я занят пьесой под названием «Мушфики молчит». Мушфики — это таджикский Насср-Эддин.

Но довольно о себе. Поговорим о Вас.

Первый спектакль, который я здесь увидел, был «Дорога в Нью-Йорк». Спектакль — прелестный. Начинается с кинофильма, где показаны главные действующие лица. Потом очень легко и весело идет остальное. Прекрасно играет Сухаревская. Это её спектакль. Я только здесь понял, какая хорошая роль Элли. Тенин, говоря глубоко между нами, хуже Полицеймако. Дубоват и грубоват. Ролей он никогда не учит, а собственный язык у него подвешен плохо. И когда он в комедийном темпе кустарной скороговоркой выбалтывает свой собственный текст, получается нескладно. Но не огорчайтесь. Он, подлец, все-таки талантлив, обаятелен, музыкален. И в общем Питер получается. Зрители от него в восторге. Но, повторяю, Полицеймако много лучше. И, опять-таки повторяю, — никому об этом не говорите. Каким-то чудом становится известным в труппе все, что ни скажешь об актерах, хотя за много тысяч километров от них. Кровицкий чудно играет старика Эндрюса. Словом, спектакль удался, имеет огромный успех, идет часто, всё время делает сборы, с чем Вас и поздравляю.

Ну, Леонид Антонович, давайте возобновлять переписку. Здесь нет кировского одиночества, но я много дал бы за то, чтобы Вас повидать. Мы к Вам привыкли и не отвыкаем. Вы у нас свой. Целуем Вас вместе с Екатериной Ивановной и ждем добрых писем.

Когда мы увидимся? Вести с фронтов подают надежды, что скоро. Я прочно связался с театром Комедии. Куда они, туда и я. Но, тем не менее, верю, что мы увидимся скоро. Привет чудотворцу Руднику, Мариенгофу и Никритиной, Казико, всем.

Ваш Е. Шварц».

По-моему, к пьесе «Мущфики молчит» Евгений Львович даже не приступал. По крайней мере, в его архиве нет даже набросков к ней. Может быть, в названии заложена какая-нибудь шутка, понятная только автору и его корреспонденту?

Думаю, что в этот промежуток времени — после написания «Дракона» и с возвращением Акимова из Москвы и началом репетиций, когда мысли Евгения Львовича вновь вернулись уже к воплощению его на сцене, — и была закончена переделка «Голого короля». И тот текст, что был опубликован в посмертном сборнике Шварца (1960) и впоследствии поставлен «Современником», должен датироваться 1943 годом или началом сорок четвертого.

В августе 1943 года Шварц предложил Союздетфильму написать сценарий-сказку «Кот в сапогах». Заявка была большой, подробной, развернутой, в ней много интересного. Четыре машинописные страницы. Сюжет не повторял шварцевскую прозаическую сказку «Новые похождения Кота в сапогах», действие которой проходило в СССР — на советском корабле, в детском саду, выехавшем на дачу; среди героев — капитан, его сын, естественно, Сережа, сережины друзья и воспитатели… И т. д. И хотя первоисточником кино-Кота должна была стать сказка Перро, но Шварц и оттуда воспользовался лишь несколькими сюжетными линиями. Как и у Перро, умер мельник, у которого было три сына: «старший совсем глупый, средний — и так и сяк, а младший — умный, добрый, храбрый, благородный. За эти свойства старшие ненавидят младшего». Они делят отцовское «имущество», и младшему, конечно же, достается только кот, ставший другом и помощником своему хозяину.

В этой заявке, помимо всего прочего, проявилась любовь Шварца к братьям нашим меньшим, и особенно — к котам и медведям, которые фигурируют чуть ли во всех его пьесах. У него был громадный откормленный кот. «Чудище зовется Котик, — вспоминал кинорежиссер Мих. Шапиро, — он ходит по головам (в точном смысле этого слова), ложится посреди накрытого к обеду стола. Если хозяин работает, кот глядит в рукопись. Когда ленивого бандита купают, сообщает Шварц, он сначала цепенеет от ужаса, а потом лихорадочно кидается лакать воду из корыта. «Он рассчитывает, что если выпьет всю воду, его не в чем будет мыть!» — комментирует, давясь тихим смехом, рассказчик. Про котов он знает всё… Коты в «Драконе» и «Двух кленах» написаны с Котика. Автор этого и не отрицает».

После того, как младший брат и кот уходят из дома, «сюжет развивается так же, как в известной одноименной сказке Перро, — пишет в заявке Шварц. — Дело осложняется только тем, что фея и дочь короля — одно и то же лицо. Медведь и камергер короля, придворные и зайцы, телохранители короля и ежи — очень похожи друг на друга…» — персонажи, которых у Перро, кажется, нет.

Завершалась «Заявка» неким резюме: «Сценарий «Кот в сапогах» будет решен как волшебная сказка, феерия с большим количеством музыки, пения и танцев. Идея сказки — благородство, честность и трудолюбие — путь к счастью». Конечно, если даже Фея признается, что могла бы «сама, очень просто, с помощью волшебной палочки сделать (хозяина кота) богатым и знатным». Но!.. «Во-первых, богатство и знатность, которые достаются человеку слишком легко, по мановению волшебной палочки, не всегда идут ему впрок. А во-вторых, и это самое главное, ей ужасно нравится сын мельника. Он ей совсем как свой, как родной. А благодетельствовать своим — неудобно. Это все равно, что делать добро себе…» (Зато теперь отовсюду, в уши и глаза, внушают, чтобы каждый хапал все только себе — любимому.)

«Заявка» представляла собою настолько законченную вещь, что через двадцать пять лет Янина Болеславовна Жеймо совершенно уверенно говорила, что Шварц читал ей сценарий.

И хотя заявка в Государственном управлении по производству художественных фильмов (ГУПХФ) не понравилась: в редакционном заключении говорилось, что «наименее удачные стороны замысла автора сценария Е. Шварца проявляются в отступлениях от оригинала, то есть вся история со сном мельника в лесу, с животными и феей. Поэтому целесообразно в работе над сценарием как можно точнее придерживаться сюжета сказки Перро». И тем не менее разрешение на заключение с автором договора на сценарий было студии предоставлено. Договор подписан: «срок сдачи сценария 5 января 1944 г.».