Евгений Шварц. Хроника жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первого сентября труппа ТЮЗа собралась после каникулярных отпусков. А уже второго началось восстановление «Ундервуда». Ник. Черкасова заменили Г. Эрасмусом. 22 сентября Б. Зон записал: «Генеральная прошла хорошо. Премьера с большим успехом. Всех репетиций было 60 (40 и 20). Сегодня второй спектакль».

В спектакле были заняты: О. Черкасова (Мария Ивановна), А. Охитина и Е. Ваккерова (ее дочери Иринка и Анька), Е. Уварова (Варвара Константиновна Круглова, по прозвищу Варварка), К. Пугачева (ее падчерица, пионерка Маруся), В. Полицеймако (Маркушка, дурачок), Г. Эрасмус (Волчек, студент Техникума сценических искусств), Б. Чирков (Мячик, студент Политехникума), Л. Любашевский (Антоша, старик-часовщик). Режиссеры А. Брянцев и Б. Зон, композитор Н. Стрельников, художник В. Бейер. Програмку и спектакль предваряло пояснение, которое могло бы сойти за рассказ. Вернее — предложение послеспектаклевой игры:

«Если вы хотите посмотреть дом, где случилось все, что рассказывается у нас в пьесе, то садитесь на девятый номер. Девятый номер останавливается в Лесном, около Политехнического института. Идите мимо института все время прямо, пока не кончится парк и начнутся дома. Здесь вы сразу поверните налево. Еще пять минут ходьбы — и вы увидите мостик. За мостиком стоит точно такой дом, как у нас на сцене. Вправо от дома клуб. Над входом в клуб огромный громкоговоритель. Когда идет радиопередача, во дворе нашего дома слышно все, до последнего слова.

В доме за мостиком до сих пор живут те самые люди, которые выведены на сцене в пьесе «Ундервуд». Варварки, правда, нет, но вы можете зайти в её комнату. Посмотрите на её шкаф и буфет. Шкаф заперт на пять замков, а буфет на четыре. Варварка, как видно, очень боялась, чтобы кто-нибудь не увидел, что она прячет. А рядом грязная, сырая кладовка. Там на полу спала пионерка Маруся. Мария Ивановна, Иринка, Анька, студенты Мячик и Волчек до сих пор живут в доме за мостиком.

В нашей пьесе рассказано, что случилось со всеми этими людьми прошлым летом. Пьеса называется «Ундервуд» потому, что все вышло из-за пишущей машинки фабрики Ундервуд. Из-за машинки попала в беду Маруся. Она попала в очень большую беду, и некого ей было позвать на помощь. Удалось ли ей выпутаться из беды? Чтоб всем интересней было смотреть пьесу, мы не скажем вам заранее, удалось ли ей это или нет. Скажем только, что Варварка, из-за которой попала в беду Маруся, — старуха ловкая, хитрая, быстрая. С ней и взрослый не всякий справился бы, а Марусе прошлым летом всего было тринадцать лет. Вот и всё.

Если вам действительно удастся побывать в Лесном, в том самом доме, что стоит у нас на сцене, приглашайте всех жильцов побывать в ТЮЗе. Пусть поглядят, похоже ли их играют.

Евгений Шварц».

С тех пор все героини-девочки в большинстве «реальных» произведений Шварца будут носить имя Маруся. А герои-мальчики (начиная с первой пьесы) — Сережа Орлов. Частенько Орловой будет и Маруся. А Варварка (варварка) — нехорошая тетя появится у Шварца ещё и в «Докторе Айболите».

Успех у зрителей — детей и их родителей был необычайный. На спектакль откликнулись все повременные издания Ленинграда. И большинство театральных критиков отзывалось о пьесе и спектакле с большим пиететом. «В субботу, 21/IX, премьерой «Ундервуда» Е. Шварца открылся ленинградский театр юного зрителя, положивший таким образом начало театрального сезона в Ленинграде (первая премьера), — сообщал журнал «Печать и революция» (Кн. 10)… — Спектакль «Ундервуд» следует признать весьма удачным. Прежде всего интересна сама пьеса — любопытная попытка соединения сказочного материала с современной тематикой. Захватывающая интрига, динамическое развитие действия, сжатый, образный язык и оригинальное разрешение некоторых коллизий — все это дало прекрасный материал для построения увлекательного волнующего спектакля, целиком захватывающего пионерскую аудиторию». «Впервые, хотя и сторонним намеком, со сцены ТЮЗа прозвучала советская тема, — отмечал М. Янковский в журнале «Рабочий и театр» (№ 39). — Правда, тема предстала в своеобразном преображении, она сочеталась со сказкой, детективом, даже гиньолем, она обросла внешне занимательным, увлекательным сюжетом, заставила детскую аудиторию трепетать, волноваться, вместе с прекрасными тюзовскими актерами пережить необычайное приключение… Мы не ошибемся, если скажем, что «Ундервуд» является одной из самых ярких работ Театра Юных Зрителей… «Ундервуд» доказывает, что современная тема возможна в детском театре, что советская тема и сценические приемы её воплощения — безграничны».

Но более подробно разглядел и прочувствовал спектакль и его драматургическую первооснову Адриан Пиотровский. «Театр юных зрителей открыл сезон интересным и свежим спектаклем — пьесой Евг. Шварца «Ундервуд», — писал он в журнале «Жизнь искусства» (№ 39). — Сказка, лишенная всякой фантастики и чертовщины, построенная на советском бытовом материале, увлекательная и напряженная по сюжету, лаконичная и острая по диалогу, стремительная по темпу — вот что такое «Ундервуд». На сцене фигурируют новые для ТЮЗа типы персонажей: девочка-пионерка, комсомольцы-вузовцы. Место действия — совершенно реальное: дачный поселок в Лесном. Время — «прошлое лето»… Придя к сказке, ТЮЗ обращается к столь близко связанному с ней обобщенному синтетическому стилю исполнения. Музыка, танцы, акробатика, движение — все это подлинная стихия детского театра… И опыт проделанной театром работы на ином своеобразном материале не прошел даром. Актерское исполнение стало более уверенным и четким… Режиссёрски спектакль сделан очень хорошо. Примечательны мизансцены, построенные на игре вещей (напр., остроумный показ времени, необходимого для поимки преступников, путем обыгрывания маятника больших часов в часовой лавке). Скромная, но весьма удобная для игры декорация В. И. Бейера хорошо использована в спектакле и, по обыкновению, дает возможность применения интересных игровых трюков. Нельзя не отметить, наконец, похвалой превосходную музыку Н. Стрельникова, органически увязанную с действием, врывающуюся в него, подчеркивающую и выделяющую те или иные ситуации и временами сплетающуюся с игровыми моментами в своеобразный котрапунктический рисунок».

Конечно, на премьере был весь Детский отдел ГИЗа.

— Первый раз в жизни я испытал, что такое успех, в ТЮЗе на премьере «Ундервуда». Я был ошеломлен, но запомнил особое послушное оживление зала, наслаждался им, но с унаследованной от мамы недоверчивостью. Но даже неумолимо строгие друзья мои хвалили. Житков, когда я вышел на вызовы, швырнул в общем шуме, особом, тюзовском, на сцену свою шапку. Утром я пришел в редакцию. Все говорят о текущих делах. Я закричал: «Товарищи, да вы с ума сошли! Говорите о вчерашнем спектакле!» Неумолимые друзья мои добродушно засмеялись. Молчаливый Лапшин убежденно похвалил. Я был счастлив. Но держался я тем не менее так, что об успехе моем быстро забыли. Впрочем, Хармс довольно заметно с самого начала презирал пьесу. И я понимал за что. Маршак смотрел спектакль строго, посверкивая очками, потом, дня через два, глядя в сторону, сказал, что если уж писать пьесу, то как Шекспир. И жизнь пошла так, будто никакой премьеры не было. И в моем опыте как будто ничего не прибавилось. За новую пьесу я взялся как за первую — и так всю жизнь.

Оценка Маршака странна, ибо и в его наследии не было и не будет ни одной «шекспироносной» пьесы.

Но история с «Ундервудом» ещё продолжалась, и не всё так гладко было уже с самого начала. Хотя Н. Верховский в «Красной газете» (24 сент.) и писал, что театр «открылся ярким и бодрым спектаклем», что «пьеса ладно скроена и крепко сшита», однако утверждал, что «голый интерес к фабуле заполняет внимание зрительного зала целиком, не доставляя никакой иной пищи сознанию». И поэтому, «если спектакль «Ундервуд» есть некая принципиальная линия театра, то против него будут возражения. Но если это только красочный, яркий блик в репертуаре, цель которого беспечно сверкать, увлекать и развлекать, и если вслед за «Ундервудом» театр покажет вещи идейно более насыщенные, то появление отчетной постановки получит оправдание». «На современном материале Шварц построил словесно-тонкую и сюжетно очень остроумную трагикомедию, — продолжал мысль коллеги С. Цимбал. — Но драматург не сумел во время удержаться от ряда формально соблазнительных изобразительных приемов… Поэтому «зло», действующее в пьесе, не только не получилось «злом» тривиальным, выдуманным (будто в нашей «буче — боевой и кипучей» зло может быть лишь тривиальным, на которое наступишь каблуком, — его и нету. — Е. Б.), но и более театрально-выпуклым и действенным, нежели «добро»». А посему «драматург отчасти отрезал себе путь к тематическому, смысловому овладению аудиторией». А из-за того, что «театр не сумел преодолеть этой тенденции драматурга», «эффект спектакля оказался эффектом внешнего действия, в значительной степени общественно дезориентирующим маленьких зрителей».

И уж вовсе нес несуразицу критик-дилетант, некто М. М. из «Ленинских искр», наверняка по заказу чиновничьего центра педологов. Цитировать его не стану, а приведу некоторые антиаргументы О. Адамовича из «Смены» (19 окт.), который назвал свое выступление «Травить нельзя и зубоскалить тоже…». Большинство критиков «признали ценность новой постановки ТЮЗа, — писал он. В чем она, эта ценность? В том, что здесь (почитай, впервые) сделана (и довольно удачно) попытка показать обновленную и на новом, советском материале рассказанную сказку…» Но «совершенно неожиданно пионерская газета «Ленинские искры» стала на позиции прямой неприкрытой — не критики — травли спектакля и ТЮЗа вообще…» Автор приводил множество нелепостей нападок. Приведу одну из них, или, как он называет, «Залп № 1», в котором газета ругает пьесу «за то, что в ней не показаны пионерские лагеря, законы и обычаи, жизнь в отряде и прочая, прочая…» И объясняет, что пьеса «рассказывает не о лагере, а о домашнем житье-бытье и делах пионерки». (Подчеркнуто автором.) И тому подобное.

Не знаю, утешило ли это заступничество драматурга. Но кто-то из острословов в редакции после этой полемики все приставал к Шварцу — «а почему ты не показал пионеров в бане?» И вот в редакции началась новая «игра»: а давайте покажем пионеров на огороде… на заводе… на лыжах и коньках… на речке и на печке… в хате и на аэроплане…

И писали о пионерах на речке и на лыжах, на заводе и на огороде… Полистайте «Ежей» и «Чижей», посмотрите отдельные издания той поры. Все вы это найдете. В том числе и у Шварца.

Артисты любили играть в «Ундервуде». Зрители постоянно наполняли зал. Но спектаклю не дали умереть естественной смертью.

27 июня 1930 года в ТЮЗе обсуждался «Производственно-репертуарный план на сезон 1930/31 гг.», на котором, среди прочих проблем, возник вопрос об исключении «Ундервуда» из репертуара.

Из протокола: «т. Натан (Штейнварг) возражает против оставления в резерве «Ундервуда», снять который требует пионер-организация вокруг «Ленинских искр»..; т. Периль (ЛООНО) считает, что «Ундервуд» следует снять совсем…» Им возражает Б. Зон, который спрашивает «рационально ли снимать его после одного сезона и столь определенного успеха у зрительного зала, у прессы и комсомола?».

«Т. Ландис напоминает, что ГИЗ издает сейчас «Ундервуд». Как согласовать это со снятием его с репертуара?», а «т. (Н.) Бахтин (ТЮЗ) сообщает о том, что в школе было проведено обсуждение пьесы, и школьники высказались за сохранение её в репертуаре. Делегатское собрание высказалось и за, и против. Комсомольская печать дала положительный отзыв». И т. д.

И тем не менее было принято решение «снять с постановки пьесы «Ундервуд», «Том Сойер», «Дети Индии» и «Принц и нищий»», вероятно, чтобы ему одному не было скучно.

«Ундервуд» в 1930 году вышел отдельным изданием, но уже больше никогда и нигде не был поставлен. Однако в 1934 году журнал «Репертуарно-инструктивные письма по театру» (№ 7) будет рекомендовать «Ундервуд» к постановке, как «пьесу очень занимательную по сюжету, интрига которого построена умело и интересно, персонажи очень красочны и ярки. Язык живой, выразительный и высококачественный в литературном отношении». Тем не менее «малая актуальность заставляет удержаться от прямой рекомендации этой пьесы. Но надо признать, что литературные и сценические её достоинства ставят её выше большинства пьес нашего детского репертуара». Не «прямая рекомендация», вероятно, означала её не приказную установку: хотите — ставьте, хотите — не ставьте. И не ставили.

«Капризна и прихотлива судьба сказки в детском театре. Она знает крутые подъемы и столь же стремительные спады, — писала в «Советском искусстве» 1938 года (2 сент.) А. Бруштейн. — Пришли для сказки тяжелые времена. Подули враждебные бореи — педологи и другие хмурые люди из тогдашнего Наркомпроса, а также рапповские «идеологи» объявили беспощадную войну всяческой фантастике. Начался сказкоборческий погром… Любопытно, что в наступившие для сказки «годы изгнания» появилась интересная попытка создания некоего полусказочного гибрида. Таким гибридом была пьеса Евгения Шварца «Ундервуд». Сказочная фантастика была завуалирована в «Ундервуде» реалистическими подробностями… Все это очень скоро раскусили гонители сказки, и «Ундервуд» — скрытая сказка — отцвел, не успевши расцвести…».

Мало того, уже в конце 60-х годов шеститомная «История советского драматического театра» объявит постановку «Ундервуда» ошибкой ленинградского ТЮЗа.

Шварц не включит «Ундервуд» в единственный прижизненный сборник своих драматических произведений, выпущенный к его шестидесятилетию. Не вспомнит о нем и Екатерина Ивановна, когда будет собирать более полный его сборник, вышедший в 60-м.

Так Евгений Шварц стал детским драматургом.

IV. ТЮЗ И ДРУГИЕ НАЧИНАНИЯ

Рассказчик

Первая половина тридцатых годов, помимо всего прочего, характерна для Евгения Шварца, как писателя (правда, он утверждал, что «сказать о себе: «я — писатель» — так же неудобно, как сказать: «я — красавец»»; и тем не менее, — не откажемся от такой формулировки), обращением к новым жанрам — к кукольному театру, к кинематографу, к драматургии для взрослых и прочему. К тому же он получил билет только что образовавшегося Союза писателей СССР и был делегирован от Ленинграда на его Первый съезд.