— Ко... — шевельнулся рот человека без возраста, словно темница, в глубине которой мучительно ворочается распухший язык-узник. — Котомку...
Было видно, каких усилий ему это стоило.
Монах кивнул и начал озираться по сторонам. Месяц услужливо подсветил, и котомка вскоре нашлась — совсем неподалеку. Доставая из нее мешочек с иглами и крохотные коробочки с пилюлями и мазями, монах на миг остановился, угловатое лицо его, словно вырубленное из цельного куска дерева, дрогнуло, исказилось... и стало прежним. Вернувшись к человеку без возраста, монах присел рядом на корточки и стал ждать.
Потом повертел в руках коробочку, извлек одну пилюлю; подумал, извлек вторую и третью.
Еще подумал.
Лизнул, покрутил в пальцах... едва заметно поджал губы.
И затолкнул пилюли, одну за другой, в рот человеку без возраста.
— Иглы! — неожиданно громко выкрикнул человек, дергаясь как припадочный. — И... глы!..
Достав из мешочка иглы — не обычные, длинные, а коротенькие, чуть меньше палочек для еды, с колечками на тупом конце, монах внимательно поглядел на человека без возраста.
Попробовал притронуться иглой к сгибу локтя.
Остановился.
Рука человека без возраста скребла по земле, обдирая ногти, — словно чего-то требовала.
Монах вложил в чужие пальцы иглу и стал ждать.
Меняющееся лицо человека без возраста отвердело, подобно надгробию на заброшенном кладбище, изъеденному ветрами и временем, но еще непоколебимому; и рука с иглой медленно двинулась к лицу-надгробью.
Так, должно быть, ползет собака с перебитым хребтом.
И игла вонзилась точно под нижнее веко: на треть!.. Нет, показалось — едва на одну пятую.
Монах вложил в руку вторую иглу.
Спустя вечность, полную боли и муки, острие до середины погрузилось под левую грудь.
В сердце.
Третья игла.
Четвертая.
Восьмая.
Когда дыхание человека без возраста стало ровным, а тело перестало дергаться, монах осторожно извлек иглы, снова долго их рассматривал, еле заметно качая головой; наконец собрал все в котомку и закинул ее за спину.
Еще постоял.
Потом взвалил человека без возраста на плечи и, шатаясь, побрел в темноту.
Вслед обиженно тявкали лисицы.
На рассвете они вышли к полуразвалившейся хибаре, от которой была видна почтовая станция.
Монах уложил человека без возраста в углу развалюхи, пощупал пульс и только потом позволил себе потерять сознание.
Редкий косой дождь время от времени прохлестывал сквозь рваную крышу, трепетными касаниями оглаживая воспаленное лицо, роняя каплю-другую в пересохший провал рта, рассказывая о невозможном...
Змееныш и сам понимал, что этого не может быть.