— Эй, наставник! — заорал певец, обращаясь к монаху из тайной службы. — Вина выпьете?
Обращение само по себе было достаточно грубым, лаже если не предполагать в столичном чине наличия особой вежливости к нижестоящим. И Змееныш, что называется, поставил ушки торчком, когда преподобный Бань неторопливо ответствовал:
— И вина выпью, и от мяса не откажусь! Примите скромного инока под своим навесом!
После чего перепрыгнул на борт джонки сановника.
От лазутчика жизни не укрылось, что лодочники обеих джонок уже собрались на причале, и тот, который вез сановника, взахлеб рассказывает что-то своему собрату по ремеслу.
Экипаж новоприбывшей джонки весь, как на подбор, состоял из людей кряжистых, тяжкоруких, с тусклым невыразительным взглядом, какой бывает только у тех любимцев судьбы, кто смотрел смерти глаза в глаза.
Опять же: странные слова, какими только что обменялись певец и монах, слишком уж напоминали Змеенышу уговорные фразы, заранее приготовленные для неожиданных встреч.
Змееныш Цай растянулся на корме — счастье экое привалило, наставник мучить перестал! — и зажмурился.
Ему все меньше и меньше хотелось в Столицу.
...Не поднимая ресниц, лазутчик ощутил рядом с собой присутствие двоих людей. От одного пахло табаком и прелым мехом — лодочник с трубкой и в кацавейке; от другого неуловимо тянуло сухими пряностями и, как ни странно, вином — преподобный Бань вернулся с чужой джонки.
Лодку слегка качнуло.
Видимо, крючья были отцеплены, и развеселый певец отправился дальше, с севера на юг.
— Вы, наставник, это... — бухтел лодочник, ежеминутно откашливаясь. — Вы, значит... не надо вам больше плыть. Мы с парнями правым рукавом пойдем, до Ханьских Пустошей, а там груз примем и обратно потащимся! Чего вам крюка давать?! Здесь если берегом — и десяти ли не будет, а там уже почтовая станция... договоритесь с кем-нибудь, наставник, подсядете в повозку и двинетесь себе ни шатко ни валко! Три поста минуете, возьмете от дороги Цветущих Холмов правее — и как раз пригороды Бэйцзина!
Лодочник помолчал и добавил глухо:
— Храни вас Будда, наставник... вас и мальчишку вашего.
И все время, пока преподобный Бань и Змееныш спускались на пристань и шли к зарослям ивняка, за которыми начиналась тропа, ведущая к почтовой станции, — все это время лодочник смотрел им вслед и кусал черенок своей трубки.
Он не видел, как, углубившись в ивняк, преподобный Бань приказал Змеенышу остановиться и начал рыться в своей котомке.
Достал сверток.
Содрал с себя оранжевую кашью.
Погладил ладонью бритую макушку и натянул на голое тело такую же черную хламиду, в какой до сих пор щеголял Змееныш.
После вынул мешочек с тесемками и извлек оттуда две гуады — именные бирки обители, где указывалось время принятия иноком монашества, имя последнего и место расположения монастыря.
Одним глазком Змееныш сумел заглянуть в написанное на гуадах — ни о каком Шаолине там речь и не шла, а сообщалось о Храме Полдневной Бирюзы в уезде Шаньду.
Невольно лазутчик скосился на руки наставника. Те глубоко утонули в широченных рукавах — и все-таки, стоило предательским клеймам хоть на минуту обнажиться, и никакая гуада не смогла бы никого переубедить!
— Вот так-то, инок, — невесело бросил Бань. — Пошли, что ли...
И больше не сказал ни слова до самой почтовой станции.
Рядом со станцией, непривычно пустынной и безлюдной, возвышался двухъярусный павильон.
Над входом в него красовалась вывеска:
«Совместная радость».
А чуть ниже на кипарисовой доске меленькими иероглифами, красными, как кровь:
«Охранное ведомство Ши Гань-дана».