Ну что ж, попробуем.
Потому что интуиция.
— Достаточно. Сокуто-гери— х-хай!
Похоже, все требования сознательно строятся на ударах ногами. Самое больное место Монаха: коренастому сорокадвухлетнему мужичку почему-то всегда снились по ночам лавры высоких «ногастых» киноактеров.
О чем Олег прекрасно знает.
— Нет, мух так отгонять, конечно, можно…
Когда Ленчик хочет, он превращается в удивительную язву. Только случается такое крайне редко.
Например, сейчас.
Краешком глаза кошусь на Ольгу. На лице девушки — недоумение пополам с обидой: «Ну зачем вы над человеком издеваетесь?!» Надо, Оленька, надо! Мы б и рады по-другому — да не выходит.
— Ладно. С этим понятно. — По тону Олега не составляет труда догадаться, чтоему понятно.
Монах запыхался, побагровел — и не только от того, что переусердствовал в пинании воздуха, забывая этим самым воздухом дышать, хотя бы время от времени. Неприятно чувствовать себя выставленным на посмешище; еще неприятнее сознавать, что большинство ехидных замечаний вполне справедливо.
Я поначалу тоже таким был… ох и был!
— Гекусай-дай-ката. Первая, по моему счету. Ичи! Ни! Сан!..
Читал где-то: японский язык по произношению близок к русскому. Врут, наверное. Или не врут. Какая разница?… ичи-ни-сан-ши-го, вышел зайчик погулять, вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика кекоми-сокуто-гери— киа-а-а-ай!..
Это я так, от нервов, пока Монах танцует.
— Вперед не заваливайся. Так… Ш-ши! Го! Р-року!Ниже, ниже стоечку… Вес — на обе ноги. Ш-шичи! Х-хачи! Кю! Дзю!Не торопись…
Монах закончил. Поклонился — коротко, небрежно, словно одолжение сделал! — и остался стоять. Тяжело дыша и стараясь глядеть мимо.
Мимо всех.
— Ну а теперь — дзю-кумитэ. Свободный, так сказать, спарринг. Или устал?
Монах хмуро косится на Олега. Молчит. Он, конечно, не дурак, он прекрасно понимает: тут что-то не так. После сумасшествия последних дней предлагать ему (ему, убийце Дагласа Деджа, ходячему моргу!)…
Нет, молчит.
А мне померещилось: сейчас откажется и сядет.
— Олежа, давай я с ним поработаю.
Ленчик встает, но сэнсей коротко машет ему:
— У тебя рука в лубке. Я сам.
— Может, не надо?.. — Не на шутку встревоженная Ольга делает слабую попытку остановить события. Но все тот же Ленчик оборачивается к ней:
— Ольга, пожалуйста, не вмешивайтесь.
— Зашибу ведь, сэнсей. Ты, знаешь… ты подумай, ладно?! — зло цедит Монах сквозь зубы.
— Если зашибешь, сам к тебе в ученики пойду. — Олег безмятежно смотрит на Монаха, и тот не выдерживает, отводит взгляд. — Димыч, подержи очки.
Пыльные зеркала надо протирать. Но особое очарование в том, чтобы добраться до какого-нибудь старинного зеркала в резной дубовой раме, погребенного на чердаке с незапамятных времен, когда тебя самого, быть может, еще и на свете не было. На свете? На свету? Пыль на таком зеркале лежит толстым мохнатым слоем, и зеркало не отражает ничего. Ты берешь чуть влажную тряпку и начинаешь аккуратно убирать этот серый бархат.