Безногая красавица (большие пальцы на ногах должны отгибаться в сторону, кожа на пятках прозрачная…) проплыла левее, вновь замерла, уставясь на юношу; и голод вспыхнул во чреве с новой силой.
— О-Цую!.. Что с тобой?! Что со мной?!
Взгляды встретились.
Скрестились двумя клинками; брызнули искрами понимания.
— Господин!.. Молодой господин… вы — тоже?!
— Что — тоже?.. Что?!
Быстрей ветра О-Цую метнулась к дверям, шелестом осенней листвы прошуршала по коридору.
Исчезла, как не бывало.
Опрокинув столик, юноша вскочил. Меч, оставленный близ порога, в одно движение перекочевал туда, где ему и надлежало ждать своего часа — за пояс. Чавкнула под ногой разлитая похлебка, хрустнула ярко-красная клешня; забыв одеться, Мотоеси, как был, без теплой накидки, без шапки, вылетел из дома.
Из дома, который за его спиной рушился сам в себя, становясь тем, чем был на самом деле: грязной кучей мусора.
В дальних кустах визжал от ужаса обезумевший карлик.
— Стой! О-Цую, стой!
Куда там! — лишь кисейный край мелькнул наискосок от зарослей мисканта.
Мотоеси бросился следом, сам плохо понимая, зачем он это делает. Разум требовал, молил, упрашивал: прочь, прочь отсюда, беги в другую сторону, молодой безумец!.. Но что-то, более сильное, более властное, чем разум, гнало сына Будды Лицедеев вниз, к реке.
Снова луна плясала в небе начищенной медяшкой.
Снова петляла впереди невозможная беглянка.
Снова.
Приземистые ивы качали у лица мертвыми, безлистыми ветвями; сзади, со стороны моря, накатывался йодистый аромат, сливаясь с речным запахом рыбы и тины. Вонзались во мрак небес острые верхушки желтинника, оглушительный крик воронья резал уши, и хрупкий лед ломался от напора, брызгаясь сохранившейся под ним лужей.
Пьеса «Парчовый барабан», преследование злым духом вздорной дамы, рискнувшей сыграть на чужой жизни, как на струнах цитры; реплика: «…плоть немощная водорослями стала, но ныне, в этот час ночной, на берег их выбросили волны, и сюда вернулся я, томимый жаждой мести…»
Снова.
Юноша упал, споткнувшись о невзрачный холмик. Переполненный желудок взбунтовался, не в силах боле терпеть адскую пытку, и все съеденное волной изверглось наружу. Мотоеси захлебывался, кашлял, инстинктивно стараясь выгнуться так, чтобы рвота не попадала на одежду; больше всего на свете ему хотелось умереть.
Но ему захотелось умереть во сто крат сильней, когда он встал, пошатываясь, и увидел.
Перед ним, паскудно испачканная блевотиной, молчала заброшенная могила.
Юноша знал — чья.
И еще он знал: взметнись сейчас к небу синяя сталь его меча, пади вниз и наискосок молнией, вонзись в могилу по самую круглую цубу, отделяющую клинок от рукояти, — трижды, трижды взлети, пади и вонзись!..
Не ходить больше былой О-Цую по земле, не ждать блудодеев на перекрестках.
Ну же!.. Но память извернулась верткой рыбиной, напомнив ослепительно:
Луна смеялась и сейчас.
Спустившись к реке, катившей свинцовые волны из ниоткуда в никуда, он зашел в воду по пояс.
Не чувствуя холода.