Он становится в некое подобие стойки и с рычанием больного носорога лупит воздух. Наверное, ему кажется, что эти движения неотразимы.
— Ну как?
«Как? Да все так же. Как год назад. Как два года… пять… десять…» — думает Ленчик, но вслух произносит:
— Честно, Володя? Не впечатлило.
— Да, наверное, — неожиданно сникает тот. — Тут с предметом работать надо. Иначе не видно.
— Ну давай станем, набивочку постучим, — предлагает Ленчик. — Только недолго, мне по делам пора.
Жаль Володю обламывать, но и врать ему противно.
— Набивочку? — Монах смотрит испытующе, редко моргая белесыми ресницами. — Ну давай постучим. Только аккуратно.
Аккуратно так аккуратно.
Стали. Верх, центр, низ. И с другой руки… Казалось бы, проще некуда. Первый год. Но Володя поначалу все равно путается, и Ленчику приходится вслух повторять: «Дзедан, чудан, гедан. Дзедан, чудан, гедан. Дзе…»Руки у Монаха деревянные. Он и раньше весь зажатый был, а сейчас — так совсем. Зажатый… дзедан, чу… ах ты черт!
Левое предплечье взрывается резкой болью.
Ленчик рефлекторно делает шаг назад, и очередной удар партнера уходит в пустоту, в результате чего Монах едва не падает. С равновесием у него всегда были проблемы.
— Ленчик, что с тобой? — Володя явно испуган, но отнюдь не растерян. — Перестарался, да?
— Да с рукой что-то…
— Слушай, может, тебе в травмопункт надо? — Монах суетится вокруг, но близко не подходит, словно опасаясь прикоснуться к старому знакомому.
— Ничего страшного. Я сам.
— Ну, ты извини, Ленчик… Но ведь я ж тебе говорил! Говорил! — В его голосе вдруг прорывается едва сдерживаемое торжество.
Сегодня он доказал! Доказал… что?! Что человек, который толком ничего не умеет, за какие-то полгода, пока Ленчик с ним не контачил…
Морщины комкают лицо Ленчика: неудачно повернулся, и боль внутри предплечья злобно дергается.
Монах прощается и быстро уходит, загадочно пообещав как-нибудь забежать в гости и «все-все рассказать».
Дела…
Рентген показал трещину лучевой кости. Через час Ленчик уже мог любоваться своим новеньким гипсом, который ему предстояло носить две недели. И потом еще месяц — щадящий режим.
В такси на него неожиданно накатила дурнота, и очнулся Ленчик только у самого своего дома. Рука почти не болела, но все тело было ватным, чужим, и противно саднил крестец.
То, чего он боялся больше всего на свете.
Поднявшись к себе, Ленчик набрал телефонный номер.
Дмитрий
Настроение с утра было крайне пакостное. Писать хотелось не больше, чем плясать вприсядку, но я все-таки заставил себя сесть за компьютер. Вывел на экран файл романа, над которым мы сейчас работали. Пробежал глазами два-три написанных позавчера абзаца. Текст казался искусственным, будто матерчатый тюльпан: вычурность фраз, чужой, надуманный быт, мистические навороты…
Бывает.
И, к счастью, не очень часто. Главное, не верить ни собственной хандре, ни собственному восторгу, когда любое слово кажется шедевром на века.
Ох, помню, морока была: воспитать в душе персонального «адвоката дьявола»!..