Борис лег на бок, повернулся к Сеньке, но ничего сказать не успел. Неподалеку заворчала, зарычала Буря.
Завянь и мальчик мигом подобрались к ротвейлеру. Легли на верхушку холма, Борис нашарил в кармане штормовки мобильный телефон и пустотелую пластмассовую авторучку, которую Жюли брала в зубы и, ударяя по клавишам, печатала слова…
Но собака внезапно двинулась вперед!
А Сенька прошептал испуганно:
— К костру люди идут. Я пока не чувствую кто и сколько… Но, дядя Боря, что будем делать, если это обычные туристы…, а среди них есть женщины?!.. Эти отморозки могут…
— Пошли, — не давая Арсению закончить страшное предложение, приказал Завьялов и, приседая, придерживаясь древесных стволов, спустился с возвышенности.
Опережавшая его Буря-Жюли уже исчезала за пышной можжевеловой порослью.
Людей почуяла и лайка. Повернув острую морду к стоящим стеной деревьям, поскуливала, двигала ушами… Вертела бубликом хвоста.
Так что…, к лагерю бандитов выходили знакомые ей люди. Завьялов, Арсений и Буря лежали с подветренной стороны, укрытые вывороченными корнями векового кедра, прятались за перепутанными ветками. Старатели уже стояли на ногах, держа в руках винтовки.
На небольшую полянку вышел невысокий узкоглазый мужичок… Повел себя неадекватно.
Приседая и хлопая себя по бедрам, заорал:
— А! А! А!..
Он вел себя так, словно увидел на полянке чудо чудное! Оборачиваясь к шедшим за ним людям, показывал на компанию Сизого пальцем и лишь орал «А! А!..» И тыкал пальцем в старателей, не забывая возбужденно шлепать себя по бедрам.
— Сень, — прошептал Завьялов, — ты понимаешь, что происходит?
— Неа, — признался телепат. — В голове мужика сплошной мат стоит. Он чем-то крайне удивлен.
Завянь покосился на Бурю-Жюли. Ротвейлер в основном смотрел на лайку. Как будто предупреждал охотничью собаку — не вздумай нас унюхать! загрызу.
— Выдвигаемся назад, — приказал Завьялов. — Будем ждать Миранду у холма.
Два человека и собака спрятались за повсеместно произрастающим можжевельником.
Минут через пятнадцать послышались тихие, шелестящие шаги: к друзьям пробиралась Миранда.
Борис негромко кашлянул — мы здесь! Примак-Миранда, не доходя до подножия холма, свернул к кустам. Присел рядом с Завьяловым.
— Ничего не понимаю, — огорченно призналась диверсантка. — На Сизого вышли его родственники и какой-то непонятный мужик Лазарь. Он, скорее всего, проводник, так как держится чуть в стороне. Родственников сюда некая бабка направила. Сказала, где искать. Назвала точное место и велела поторапливаться. Иначе, мол, Сизый и его люди из тайги не выйдут. Ж и в ы м и не выйдут.
— Что?! — оторопел Завьялов.
— Я не вру, — четко произнесла Миранда. — Мужики сами охренели. Видали, как отреагировали, когда Сизого обнаружили там, где и предсказывала бабка?… До сих пор лес матом поливают, в себя придти не могут — тайга большая, бабка на карте точное место ночевки Сизого указала.
— И что?
— А то, — хмуро буркнула диверсантка. — В двух километрах отсюда, на опушке мужиков Газель ждет, они ее в селе наняли. Сейчас лагерь собирают. Если бы родственники спирт не привезли, ушли бы сразу же, а так — решили выпить за встречу…, пока я тут, типа, к а к а ю.
— Что будем делать? — откинув второстепенные разговоры на более удобное время, быстро спросил Завьялов.
— Запоминайте название деревни, двигайте за нами. — Миранда сообщила, как добраться до села. Неприятной неожиданностью стало известие, что спуститься по реке до самой деревни не получится — село стоит в тайге, от пристани придется добираться еще двадцать километров по разбитой лесовозами дороге. — Бабка велела мужикам нигде не ночевать, возвращаться домой.
— Так поздно же! — оторопел Борис. Рядом негромко заворчала, согласная с ним Буря-Жюли.
— И что, что поздно? — проворчала диверсантка. — Светло же. А подремать можно и в транспорте. Их хороший катер ждет… Я попытаюсь что-нибудь намудрить с машиной или двигателем лодки… Но вот смогу ли? — Примак-Миранда уныло поглядел на Бориса. — Попробую. Но обещать не буду, так что поторапливайтесь. Если не удалось разобраться с отморозками, фотографии в любом случае надо уничтожить.
Мужичок-с-ноготок уже поднимался, когда Завьялов остановил носителя вопросом: