Создатели Империи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Особенно показательный в этом отношении факт уже был неоднократно отмечен в литературе нового времени: иногда кажется, что Александр был окружен только безвольными существами и марионетками, которые редко могли найти силы противостоять его желаниям, безропотно позволили навязать себе азиатских жен, хотя знать о них ничего не хотели, и примирились даже с тем, что царь потребовал от них простирания ниц по персидскому обычаю. Но эти люди, которые существовали в тени своего царственного господина, после смерти Александра, когда чары были разрушены, проявили себя как сильные, властные личности и не только держали десятилетиями весь мир в напряжении своей борьбой за колоссальное наследство, но оказались способны из хаоса всеобщей войны воздвигнуть новые государства и основать новые династии. Демоническую силу, которую излучал Александр и которой из его окружения в какой-то степени могли не поддаваться лишь Парменион и Каллисфен, мы не можем с позиций разума ни понять, ни объяснить. Мы можем лишь почувствовать ее воздействие, подобное воздействию огромного магнитного силового поля, и должны учитывать ее наличие как таковое в духе сказанного Гете, поскольку в ней, возможно, и заключается в конечном счете тайна необычайного воздействия Александра.

Возможно, источник демонической силы Александра заключается в его вере в свое счастье, которая воодушевляла его, подобно многим другим великим личностям политической истории. Однако никогда еще действительные обстоятельства всей жизни и всех деяний не соответствовали в такой степени, как у Александра, этой вере, которая неотделима от его представлений о своем божественном происхождении и, возможно, собственной божественности. Не потерпев ни одной серьезной неудачи, бросая вызов судьбе, он шел от успеха к успеху, невозможное было для него возможным, никто и ничего не могло затмить всевозрастающую славу его имени. Не только сумма выдающихся духовных способностей и дарований, но и единственная в своем роде удача, которая никогда не покидала «сына Бога», заставляют светить звезду Александра для современников и потомков по-прежнему ярко. Хотя никто не знает, что случилось бы, если бы Александр прожил дольше, все же последние планы и меры царя наводят на мысль, что ранняя смерть, поднявшая сына Зевса — Амона в бессмертие, одновременно уберегла его от судьбы, постигшей других исторических личностей, которые после подобного успешного и счастливого взлета полностью подпадали под «демонию власти», утрачивали способность к реальным оценкам и не в последнюю очередь из-за этого терпели впоследствии неудачи. То, что Александру, в отличие от них, было суждено закончить свое существование как герою в ореоле славы и непобедимости во цвете лет, по-видимому, оказало решающее воздействие не только на возникновение популярного просветленного образа в последующие столетия, но и на то, что в новейшей историографической литературе этот человек предстает в особом блеске.

Здесь следует сделать одно замечание, правильность которого подтверждают и история, и современность: там, где эмоции сталкиваются с трезвым рассудком, они, как правило, оказываются сильнее. В нашей науке, как и в любой другой, построенной на трезвом анализе, должно было бы быть иначе. Однако это не так, и нигде это не проявляется настолько очевидно, как в сфере суждений об исторических личностях, к которым иные историки — никогда в этом открыто не признаваясь — выказывают отношение гораздо более основанное на эмоциях, чем на беспристрастном изучении исторического материала. От Теодора Моммзена можно было бы ожидать, что он избежит этих слабостей, однако та безудержная хвала, которую он воздает Юлию Цезарю в своей «Римской истории» в сочетании с уничижительной оценкой Помпея, свидетельствует, что даже этот великий ученый не всегда мог избежать вышеназванной опасности. Что же касается Александра, то нельзя не увидеть стремления историков возвысить его, невзирая на все трезвые научные доводы, и это порой приобретает черты почти религиозного рвения. Так, например, самому известному, пожалуй, современному биографу Александра Ф. Шлахермейру кажется, «будто Александр не встал в ряд с другими богами, а даже превзошел их своими притязаниями». Как добавляет автор, то, что замыслил царь, «было уже, собственно, делом божественного отца, делом всемогущего… Быть богом-отцом замыслил титан, человек действия, и хотел, подобно всемогущему, создать новый мир». Здесь мы действительно попадаем в сферу, которая больше не является научной, и какие-либо контрдоводы могут только ранить чувства…

Как предвосхищение подобного подхода может прозвучать жалоба, высказанная Плутархом около 100 года до н. э. в его сочинении «Судьба и добродетели Александра». Согласно Плутарху, слишком рано душа Александра, посланная богами на землю, была отозвана обратно, и потому не смогло осуществиться, чтобы всеми людьми управлял один-единственный закон и все уважали одно и то же право и общий для всех свет. Теперь же часть земли осталась без солнца, поскольку она не видела Александра, — так красочно оформляет Плутарх свои мысли. Но и в древности были отдельные люди, которые — в отличие от Плутарха и других авторов Вульгаты — сохраняли по отношению к Александру дистанцию; среди них прежде всего следует назвать государственного деятеля, философа и поэта Сенеку, чье весьма критическое суждение о царе не следует оставлять без внимания, поскольку оно предвосхищает то, что мы понимаем под «демонией власти» (не путать с демоническим, в понимании Гете!).

Злосчастного Александра, как выражается Сенека в 94-м письме к Луциллию, в незнакомые миры гонит жажда разрушения. Не удовольствовавшись завоеваниями своего отца, он вовлекает в войну весь мир и восстает против того, чтобы его победный поход следовал по стопам Геркулеса и Либера, он противопоставляет себя даже природе. Non ille ire vult, sed non potest stare… Таким образом, Сенека видит в Александре первый пример тех людей, «которые, кажется, гонят других, а в действительности гонимы сами».

Безусловно, в прошлом мало таких людей, как Александр Великий, которые вызывают столько размышлений о значении их деяний для истории. Одно ясно: в области политической истории восточного Средиземноморья и Передней Азии своими деяниями Александр открыл новую эпоху. Борьба преемников за гигантское наследство наложила особый отпечаток на десятилетия после смерти человека, так же как в последующем столетии столкновения между царствами Селевкидов, Птолемеев и Антигонидов, ставшими итогом этой борьбы, преимущественно определяли политическое развитие. Таким образом, всю политическую историю периода эллинизма можно рассматривать как следствие деяний Александра. Доказательством тому, что последующая экономическая ситуация этого периода сложилась под значительным влиянием Александра и его деяний, могут служить вышеприведенные данные о финансовой политике Александра. Можно легко поддаться искушению рассматривать и тогдашнюю культурную и духовную историю под знаком деяний Александра, даже если не считать эллинистическую культуру (в духе концепции эллинизма, выдвинутой Дройзеном) продуктом вызванного Александром слияния греческой и восточной культур. Между тем при ближайшем рассмотрении возникает иная картина, картина культуры, которая в общем и целом продолжает развитие, какое происходило или намечалось в греческом пространстве в предшествующее время. Добавим к тому — полное преобразование Александром политической картины мира не привело к изменению ее сущности.

Разумеется, без основания Александрий было бы невозможно создать там Мусейон, но то, что изучалось и преподавалось в Мусейоне, по-прежнему оставалось греческой наукой, и также, если приводить пример из литературы, нельзя подвергать сомнению чисто греческий характер комедий Менандра, хотя они были созданы лишь после завоевания Александром Востока, а не до того. Аналогично обстояло дело и в других областях искусства: в архитектуре созданный зодчим Пифием во времена Александра храм в Приене стал образцом и обусловил новый расцвет ионического стиля, который не имел ничего общего с деяниями Александра и Востоком; то же относится и к другим памятникам архитектуры дорического и коринфского ордена, если не считать некоторых деталей типа египетских колонн в виде пальмы в качестве внутренних опор. В живописи положение было таким же, можно вспомнить знаменитую мозаику Александра в Помпее, которая лишь тематически связана с завоеванием Востока. То же относится и к скульптуре. Скульптуры носят либо патетический, либо прелестно-грациозный характер, напоминающий рококо, в них нет и следа восточного влияния, прежде всего в наиболее выдающихся произведениях Скопаса, Праксителя и Лисиппа. Первых двух скульпторов обычно относят еще к позднеклассическому периоду, в то время как Лисипп, составивший себе имя как портретист Александра, относится скорее к раннеэллинистическому, что создает трудности для исследователей, считающих год смерти Александра решающим рубежом также и в области искусства и, к примеру, увязывающих вопрос, был ли сидонский саркофаг Александра еще позднеклассическим или уже эллинистическим, был ли он создан до или после смерти Александра. То есть начало эллинизма в культурном плане после смерти Александра, или, как считают некоторые, уже в 334 году до н. э., в начале анабасиса Александра, или, по другому мнению, уже в 360 году до н. э.? Спор о словах!

Что касается «нижней» границы эллинизма, чтобы уже покончить с этим вопросом, в новейших исследованиях царит относительное единодушие, поскольку 30 год до н. э., когда последнее из великих эллинистических государств, царство Птолемеев, прекратило свое существование, считается одновременно и рубежом эпох в культурном плане. Итак, рубежом в политической истории, несомненно, считается 30 год до н. э., хотя царство Птолемеев уже задолго до того впало в зависимость от Рима. Однако что означает установление «нижней» границы эллинизма как замкнутого отрезка в истории греческой культуры с четким началом и концом? Обратимся, например, к греческим художникам, которые в середине и второй половине I века до н. э. создали свой собственный стиль, примером чему могут служить «Девушка из Эсквилина» и «Мальчик, вынимающий занозу» в Музее Капитолия. Было бы полным произволом использовать в этой связи указанную дату политической истории, то есть считать искусство Праксителя и его ученика Стефана, которых следует назвать в первую очередь, до 30 года до н. э. эллинистическим, а для последующего времени подбирать другое название. В принципе, ничто не помешало бы в культурно-историческом аспекте считать великих греческих ученых Сораноса, Птолемея, Галена эллинистическими, а не, как обычно принято, просто относить их к периоду императоров. Они принадлежат к течению, которое не нарушалось ни в 30 году до н. э., ни когда-либо еще.

Еще раз вернемся к Дройзену. Введенное им понятие «эллинистический», как известно, основано на недоразумении: упоминаемые в истории апостолов «эллинисты» были евреями, которые, очевидно, в основном жили за пределами Палестины и там переняли греческий язык и греческие обычаи, но при этом не отрицали и не отказывались от своего еврейства — достаточно вспомнить Филона Александрийского и Павла из Тарса. Эллинисты в этом смысле существовали, разумеется, среди давно осевшего нееврейского населения в многочисленных греческих городах, основанных Селевкидами на территории современной Сирии. Однако характерно, что среди них нет людей, которые бы принадлежали к этим слоям и внесли бы творческий вклад в греческую культуру. В этой связи никак не хочется называть Посидония, уроженца Апамеи на Оронте. Один из величайших представителей эллинистической культуры и по образованию, и по крови был греком.

Впрочем, вышесказанное не исключает возможности того, что в области художественного творчества на некоторых окраинах эллинистической культуры произошло явное смешение греческих и негреческих элементов.

Прежде всего здесь следует назвать Египет, независимо от того, что исконно египетское художественное творчество продолжалось еще столетия (с такими значительными произведениями, как, например, так называемая Зеленая голова в Берлине) и закончилось лишь с возникновением греко-коптского искусства в III веке н. э.; в эллинистический период и эпоху цезарей в Нижнем и Среднем Египте появились художники, творившие в греко-египетской манере. Вторая область смешанного искусства находится на территории сегодняшнего Восточного Афганистана и Северного Пакистана. Имеется в виду так называемое искусство Гандхары, в котором смешались индийско-буддийские и греческие элементы. Впрочем, искусство Гандхары, по-видимому, достигло расцвета лишь в нашу эру. Его значение переоценивается теми учеными, которые пытались доказать, что юго- и восточноазиатское художественное творчество является наследием Греции, мостом к которому служит искусство Гандхары. Некоторые при этом заходят настолько далеко, что, будучи, так сказать, бескомпромиссными «диффузионистами», утверждают, что восточные культурные народы пришли к основным принципам изобразительного творчества исключительно благодаря воздействию греческого искусства — предположение неверное хотя бы потому, что эти принципы и в Индии, и в Восточной Азии использовались уже во времена, когда еще не существовало искусства Гандхары в качестве связующего звена между Востоком и Западом.

Ключевое слово «наследие»: уже с чисто методической точки зрения кажутся неправомерными утверждения типа «без Александра не было бы христианского Запада», что означает на практике рассмотрение всей дальнейшей истории как наследия деяний Александра. Но согласиться с подобными утверждениями, действительно бытующими в современной литературе, — значит оказаться вне сферы того, что можно подтвердить или опровергнуть, то есть там, где мы, разбирая «историко-теологическую конструкцию» Дройзена, были в начале данного раздела.

Когда летом 323 года до н. э. весть о смерти Александра достигла Эллады, один афинский политик подверг ее истинность сомнению, сказав, что тогда весь мир был бы полон трупного запаха — ужасная картина, которая вместе с тем очень впечатляюще показывает, насколько великим и могучим Александр казался даже его врагам. И мы без колебаний относим Александра к величайшим личностям в истории, хотя и с той точки зрения, что один человек благодаря исключительной энергии в сочетании с демонической силой своей личности и блестящему творческому началу сумел навязать всему миру закон своей воли и добиться успехов, которые не были суждены ни одному деятелю античности за столь короткое время.

Нам известен другой тип великих исторических личностей, которые благодаря своим дарованиям утвердили новые концепции в области духа, нравственности, права и искусства и тем самым ускорили культурное развитие. И сегодня мы склонны отдавать им предпочтение перед теми, кто пробил себе дорогу в историю мечом, поскольку целей, к которым они стремились в силу своей натуры, можно было добиться только мечом. Прогрессу же в области культуры они служили лишь постольку, поскольку поощряли искусства и науки, а создаваемые ими новые политические условия больше благоприятствовали культурному развитию народов. С этой точки зрения, философы, первыми в эллинистический период высказавшие мнение, что любая наступательная война предосудительна, могут претендовать на достойное место среди великих исторических личностей. Но как бы то ни было, пока мы интересуемся прошлым, образ молодого македонянина, который своими деяниями придал Востоку новые черты, будет нас привлекать, и этот могучий человек, безусловно, и в будущем будет носить титул «Великий», присвоенный ему еще древними.

Ганс Опперман

Цезарь

Открыватель новых путей Европы

СУДЬБА ИМЕНИ

Историческое значение Цезаря, пожалуй, ни в чем не проявляется так отчетливо, как в судьбе его имени, которое на протяжении веков подвергалось смысловым изменениям. Если не брать во внимание великих основателей религий, едва ли имя другого человека приобрело такое значение. Первоначально «Цезарь» было составной частью имени рода Юлиев Цезарей и дома Юлиев-Клавдиев, из которого происходили первые правители Римской империи. Когда лет через сто после смерти Цезаря этот род прекратился, имя «Цезарь» перешло к римским императорам и стало обозначением императора вообще. С концом Западной Римской империи титул, возникший из имени, прекратил свое существование на многие поколения. Но после реставрации императорской власти в средневековой империи, начиная с Карла Великого, имя Цезаря снова начало употребляться для выражения стремления к господству над всей Западной Европой, но теперь наряду с императорским титулом.

Немецкое Kaiser — не что иное, как заимствование слова «Цезарь». С постепенным упадком императорской власти титул кайзера все больше и больше становился пустым звуком и украшающим эпитетом. После падения Священной Римской империи этот титул заимствовали австрийские Габсбурги. В 1846 г. происходит попытка объединить немецкий народ с помощью реставрации императорской власти. Эта попытка не увенчалась успехом. Но когда Бисмарку другими путями удалось объединить большую часть немцев, это снова произошло под старым символом кайзерской короны.

Развитие имени не ограничилось только Германией. Титул русских царей тоже происходит от слова «Цезарь». Он связан с Восточной Римской империей, Византией и содержит в себе претензии на Константинополь. Если титул кайзера для Габсбургов был украшением, для Гогенцоллернов — романтическим воспоминанием о средневековой империи, то претензия на мировое господство, которую первоначально означало имя, в полном объеме возродилась у Наполеона I. По замыслу, его господство является возрождением империи Карла Великого и через нее связывается с Древней Римской империей. Это особенно отчетливо проявляется в форме короны, выбранной Наполеоном: она имитирует в золоте лавровый венок античных императоров. Однако титул Наполеона — император, происходящий от «imperator», а не от Цезаря. Но данное обозначение переводится на немецкий язык словом «кайзер» и полностью соответствует этому значению.

В XIX веке титул императора распространился по всей Европе. Им обозначали не только великих монархов неевропейских империй, таких как Турция, Китай, Япония. Европейская власть в других частях света также украшала себя блеском древнего титула, например, бразильский император дон Педро и император Максимилиан Австрийский в Мексике. В 1877 г. турецкий султан принял титул императора Османов. В том же году королева Англии Виктория приняла из рук Дизраэли императорскую корону и получила титул «emperor of India», в индийском обозначении «Kaiser i Hind». Становится совершенно ясно, что восходящее к латинскому слову «imperator» обозначение императорской власти ведет свое происхождение от Цезаря.

Как императорская власть в Индии, так и более поздние применения императорского титула являются выражением господства над чужими народами. Император Манджоу-Го и присвоение итальянскому королю титула императора Эфиопии являются мимолетными явлениями, последними рудиментами блестящей истории этого имени, которая с окончанием первой мировой войны начинает подходить к концу.

В 1918 г. прекращается власть тех монархов, которые были непосредственными наследниками этого имени. И вместе с немецким кайзером, кайзером Австрии и русским царем исчезает турецкая императорская власть Османов. С тех пор императорский титул служит только для обозначения колониального господства, а с концом колониализма прекращается вообще такое употребление имени Цезаря. С 1947 г., когда Индия получила независимость, в мире больше нет императоров. Этот титул стал употребляться только как перевод слов «шах» или «негус».

В такой двухтысячелетней судьбе имени Цезаря отражается постепенная смена понятий и представлений, которые выражали народы Европы этим словом. Как сначала блестит новая монета, а потом после длительного употребления тускнеет, контуры стираются, ее достоинство невозможно различить, и она изымается из оборота, так и первоначальное значение имени Цезаря постепенно утрачивалось, пока не осталось в тени исторической реминисценции и в конце концов исчезло из живого употребления. Все это развитие происходило внутри западноевропейского культурного ареала. Только позже имя Цезаря вышло за его пределы, и когда оно переносилось на неевропейские отношения, это делалось либо европейцами, либо следуя европейскому образцу.

Но поистине поразительным является то, что распространение имени Цезаря совпадает с распространением европейского господства над миром. Когда Фридрих Гундольф сказал о переходе от республики к единоличному правлению Цезаря, который символизировал переход через Рубикон, что с этого момента можно говорить о мировом значении Европы, то потеря этого значения после исчезновения колониального господства и перемещения политического руководства из Европы совпадает с прекращением последних воздействий, исходящих от имени Цезаря.

Как и эти параллели, в истории имени Цезаря есть и другое, что дает повод для размышлений. Имя человека в данном случае становится политическим понятием. Когда язык ищет новое слово для обозначения положения, звания, сана, он дает понять, что речь идет о чем-то, чего до сих пор не было, а имеющиеся языковые средства недостаточны. Но это новое слово не является обозначением ранга, как, например, король, герцог, консул, дож и другие титулы правителей. Оно обязано своим происхождением не теоретическим соображениям и не происходит от требований политической программы, как президент или Председатель Верховного Совета. Своеобразие данного явления состоит в том, что имя человека стало определением политического понятия. Это может обозначать только одно: новое, для названия которого язык ищет новое слово, ранее неизвестный вид власти не являются плодом политических спекуляций, язык не возводит его к положению, занимаемому Цезарем, а только к величию и достижениям человека. Новое появляется на свет не как мысль, не как теория, а воплощается в одном человеке — Цезаре. Цезарь не учил этому новому, он также не руководил им, как это делали те, кто после него унаследовал его имя. Цезарь был тем, что впредь будет называться его именем. В личности Цезаря, в его существовании родилась идея и форма власти, которая два тысячелетия казалась максимумом, чего мог достичь человек.

Рассмотрение истории развития значений имени Цезаря дает важные отправные точки для оценки феномена Цезаря. Воздействие, исходящее от его личности, ярко проявляющееся в истории его имени, становится понятным при двух условиях: нужно показать, в чем состоит политическое новшество, воплощающееся в личности Цезаря, а также выявить, в какой мере это новшество является западноевропейским явлением.

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА В РИМЕ

Когда 13 июля 100 г. до н. э. родился Гай Юлий Цезарь[1], римский мир претерпевал изменения, в которых ему самому предстояло принять решающее участие. С тех пор как Римом коллегиально управляли ежегодно сменяющиеся два консула, он был демократической республикой, управляемой аристократией. Если сначала власть принадлежала патрицианским аристократическим фамилиям, то с течением времени плебеи, то есть свободные крестьяне, в частноправовом отношении равные патрициям, но политически ограниченные в своих правах, завоевали равноправие; наиболее экономически сильные плебейские семьи начали занимать руководящие должности и образовали вместе с ведущими патрицианскими семьями новый аристократический слой — нобилитет. К нему принадлежали семьи, которые поставляли высших годичных магистратов, их члены заседали в сенате. Первоначально сенат являлся собранием политически опытных людей и был консультативным органом при консулах. С ростом римской сферы власти возросло также и значение сената. Так как сенат набирался из бывших выборных чиновников, а они происходили из избранного круга нобилитета, он представлял собой средоточие политического опыта и мудрости в Риме и столетиями держал в своих руках фактическое руководство Римским государством.

Ведущее положение этих семей поддерживалось широко развитой системой клиентелы. Экономически слабый человек переходил под покровительство члена правящих семей — патрона, который оказывал ему поддержку и представлял его интересы. В качестве ответной услуги патрон мог рассчитывать на то, что клиенты поддержат его кандидатуру на выборах и при голосовании его предложения, а также приумножат престиж своего патрона публичным изъявлением верности. Эта структура политической жизни Рима обеспечивала неоспоримое доминирующее положение правящих семей нобилитета. Настоящие политические баталии разыгрывались собственно между правящими семьями.

Очень редко так называемому новому человеку (homo novus), то есть тому, чьи предки не были консулами, удавалось проникнуть в круг правящей аристократии и подняться до консула. Но эти немногие все без исключения происходили из аристократии провинциальных италийских городов. Этой структурой политической жизни объясняется то, что вожди оппозиции против единовластия ее сенаторских семей, представители народной партии, которые назывались популярами[2], в отличие от представителей аристократической партии оптиматов, происходили тоже из ведущих семей.

[1] О точной дате рождения до сих пор идут споры: некоторые историки утверждают, что он родился в 102 или в 101 г. до н. э. (Прим. ред.).

[2] Популяры — идейно-политическое течение в Римской республике (кон. II–I вв. до н. э.), отражавшее интересы плебея, в основном сельского, и противостоявшее оптиматам (Прим. ред.).