Дезавуация: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Северин Олегович вздрогнул. Кто-то снял с него бронехитиновые доспехи! Кто-то лишил его защиты, и теперь его тело — объект для поражения… Оружие! Пальцы правой руки сжимали какую-то ощутимую рукоять… Тяжелый модифицированный квантайзер семнадцатого поколения с автопускателем и личной биополярной кодировкой… Но почему без доспехов?

Северин Олегович поднялся на кровати. Квантайзер исчез. В руке рукоятка обычного домашнего фена… Что за феня? Сон, это все сон… Мог бы привыкнуть. Но что-то изменилось. Начала работать ложная материализация предметов. Северин Олегович протянул руку к компьютерному столику, нащупал стопку листов… Взял верхний, поднес к глазам. Стал читать вслух:

— «Радиограмма… Я, Северин Гольцов, житель планеты Земля, русский, военный врач, майор в отставке, даю свое согласие моему двойнику Северину Круарху, одинокому Воину, участнику галактической войны против неисчислимой расы-энигма, остаться в параллельной реальности, в которой мы ведем эту беспощадную благородную войну уже вторую манвантару. Как биологический носитель и энергетическая матрица моего двойника, я осознаю всю ответственность своего шага. Выражаю искреннюю надежду, что мой честный и решительный поступок послужит успеху и скорой победе одинокого Воина Северина Круарха в означенной войне…». Е-мое! Когда я это написал? Вчера, что ли, перед тем как вырубиться? Я что, больше ничего не написал вчера, кроме этого? — Северин Олегович взял всю стопку листов и опустил наконец ноги с дивана…

На столе неубранная посуда после проводов Солнца, выпитая бутылка водки… Все как обычно. Нет, черт возьми, не все как обычно… Две стопки на столе. Неужели кто-то был у него в гостях? Какой абсурд! А он ничего не помнит. Ничего, кроме событий сна. А стихи… Где же стих, который он вчера начал сочинять? Там был такой, вроде, простой строй, и слова красиво ложились, и, что самое важное, чудесная концовка, философская…

Что такое «манвантара»? Елки-палки, откуда в его мозгу такие слова завелись? Это что-то восточное, наверняка… Он включил комп и вызвал «Гугл»…

Всезнающая «Википедия» написала следующее:

М-да, японский бог, с такими цифрами не сладить! И все же… Война, которая длится чуть меньше… сколько же там нулей надо поставить? Это возможно? А почему бы и нет? Одни Боги ушли, новые пришли, а война все не кончается… Ладно. То есть не ладно… Вот что война не кончается, понятно, а откуда слово-то взялось в голове? Северин Олегович продолжат поглядывать на записку. Да ведь еще и написал сверху: «Радиограмма»… полный привет! Шизануться можно… Радиограмма в Ноосферу!

Термин «ноосфера» был Гольцову знаком и даже вызывал доверие. По его личной теории, все стихи, да и вообще любые тексты, однажды написанные на бумаге и прочтенные вслух их авторами, являются радиограммами в Ноосферу. Способ передачи: чтение в особом состоянии. Если так дальше продолжать рассуждать, то этим «особым» должны были оказаться, по теории, два совершенно разных состояния: первое — опьянение, второе — творческая экстатика. Ага, вот еще один термин…

«Хорош ты сегодня, Гольцов, — подумал Северин Олегович, — сыпешь терминами, как сбрендивший компьютер бегущими строчками…».

Жизнь чудна и удивительна! Нет, не его это слова… Жизнь дурна. И он сегодня себе это докажет, в который раз. Вечером он читает стихи на показательном выступлении в Клубе ветеранов перестройки. После Курвица. Вот и вся ноосфера…

Конференц-зал Клуба уже был изрядно наполнен. Ветераны перестройки, в большинстве своем городские чиновники, среднего, как раньше говорили, звена, занимали рядов пять-семь, начиная от третьего. Литераторы и им сочувствующие образцово оккупировали авангардные три ряда. На сцену пустили три луча софитов. Красный луч освещал выкаченный на середину черный рояль и весь задник сцены. Два синих луча в перекрестье Северин Олегович прочитал для себя как «Большое похерить», ярко-белый столб света, вертикально стоявший над микрофоном, напоминал фаллический символ древней греческой колонны.

Гольцов молча кивнул на все обратившиеся к нему взгляды собратьев-поэтов и сел в крайнее кресло. А кто там на галерке? Северин Олегович обернулся… Неужели еще какая-то молодежь приперлась на это сборище?

На самом последнем ряду дружной компанией сидели пять молодых упакованных в готическо-рокерские одежды парней, контрастом к их кожаным жилеткам, кепкам и замысловатым перевязям были веселые разноцветные надутые гелием шарики с мордашками смайликов. Шарики на нитках парни приторочили к себе так, чтобы были свободны руки. Глеб Курвиц был среди них. В левой руке Курвиц держал свою свежеизданную раскрытую книгу, что-то бубнил, очевидно, начитывая текст. Заметив издали взгляд Гольцова, Курвиц приветливо помахал ему книгой. Северин Олегович не среагировал.

«Вот же, — подумал он с досадой, — ему плюнь в глаза, а он: божья роса…».

На сцену вышла Модеста Ольгердовна Крейцер.

— Добрый вечер всем: нашим гостям, ветеранам перестройки, вам, дорогие мои писатели, хотя правильно считать, что гости сегодня здесь мы, члены Канделябринского городского ЛИТО имени Федора Гавриловича Зареченского. И по праву открыть сегодняшнее показательное выступление мы просим почетного гражданина Канделябринска, композитора и заслуженного маэстро, автора-исполнителя своих более чем четырехста песен, Аскольда Борисовича Непряткина, заодно поздравив его с шестидесятилетием творческого стажа. Итак, уважаемые коллеги и гости, под ваши бурные, горячие аплодисменты я приглашаю на сцену…

Бодрячок Непряткин сегодня, слава Богам, не пел, а лишь исправно отстучал по клавишам рояля свою новую увертюру «Штормовое предупреждение». Северину Олеговичу примерно на третьей минуте увертюры отчетливо показалось, что луч красного прожектора, бьющий в лысину заслуженного мэтра, даже побагровел, а рояль несколько раз отъезжал на скрипучих колесиках от исполнителя, как при качке. Очевидно, всему залу досталось от новаторства и драматизма музыкальной темы «Штормового предупреждения». Оргкомитет ветеранов перестройки наградил Непряткина пышным букетом цветов и пожизненной контрамаркой бесплатного посещения музея истории Канделябринска.

После выступления Непряткина на сцену, как из рога изобилия, посыпались поэтические таланты ЛИТО. Благочинно предупрежденные о том, что читать нужно не более одного стихотворения за прием, поэты горели неотступным желанием пролонгировать «светлый поток», но Модеста Ольгердовна с первого ряда давала сердитую отмашку рукой каждому из таких нерадивых отступников. Наконец очередь дошла до Курвица. Северин Олегович напрягся…

Глеб Курвиц вышел на сцену в сопровождении своей подписки, которую он, ослепительно улыбнувшись в микрофон, представил как неотъемлемую часть своего «лирического промоушена». Нагловатый новатор слова расположил своих растатуированных кожаных соратников, обвешанных шариками-смайликами, позади себя полукругом. В руках у соратников блеснули лезвия… Зал притих.

Глеб Курвиц с важностью заступил под потоки световой инсталляции сине-белых «Большого похерить» и «фаллической колонны» на фоне «огненного штормового предупреждения»…

— Стихотворение из вечности, — сказал Курвиц, артистично воздев правую разведенную пятерню над собой, над своей раскрытой книгой в левой руке и над залом, — «Время в рассрочку», посвящается Любви и Вселенной…

Великолепно прочтенное стихотворение заворожило публику. Курвиц подал знак, и парни из его подписки дружно чиркнули лезвиями по ниточкам разноцветных шаров… Отпущенные шарики каким-то дивным образом, словно управляемые, полетели не к потолку сцены, а сгруппировавшись в красивый радужный клин, направились в центр зала и, покружив над головами обомлевших зрителей, так же загадочно рассыпались…

Аплодисменты, сначала робкие, превратились в единый хор.

Северин Олегович встряхнул головой…

Что-то не сходилось. Не было в книге Курвица такого стихотворения! Не было. Гольцов, манерясь и отплевываясь, проштудировал всю курвицкую писанину еще неделю назад… Заметив, что сидевший рядом начинающий поэт Ник Опырин держит в руках книгу Глеба, Северин Олегович попросил ее у Опырина на секунду. Открыл… Все стихи были совершенно другие, неизвестные и другие… Гольцов не поверил. Посмотрел на обложку. Обложка та же… Чертовня какая-то! Однако времени удивляться больше не оставалось. Модеста Ольгердовна объявила его выход.

«Жизнь дурна!» — шепнул себе под нос Гольцов заветные слова и встал с места… — Вы все лжете, — продолжал он шептать, подымаясь на сцену. — Вот она, точка «альфа и омега» моего пути! — дошептал он, становясь у микрофона. В голове что-то ярко вспыхивало. От какого света стоило больше защищаться: от внутреннего или внешнего? Дьявольски риторический вопрос…

Северин Олегович глубоко вздохнул, нацелил свой взгляд куда-то в заоконное пространство, отыскал на холсте вечернего неба едва различимую облачную дымку, в которой, как ему показалось, прочитывался плазменный след от гневного росчерка Перуновой молнии, придал себе вольно-торжественную осанку и начал:

— Патриотическое стихотворение «В России моей…»…Пишу, как дышу. Дышу как лечу… Солнце, я с тобой! Гой еси вам, граждане просвещенные, с кисточкой!..

Несколько секунд конференц-зал Клуба ветеранов перестройки мрачно молчал. Модеста Ольгердовна и все почетные гости в первых рядах онемели. Еще через мгновение галерка, а точней группа поддержки Глеба Курвица и он сам, взвилась с мест и грохнула аплодисментами, свистом, притопыванием, бурным восторгом с выбрасыванием вверх кулаков и «рожек»… Только теперь Северин Олегович отчетливо понял, почувствовал, что переступил некую черту и что возврата не будет. Не будет больше для него этого Литературного объединения, и ветераны перестройки кислород ему перекроют надолго. Но ему было хорошо. И лица размалеванных ребят из группы Курвица показались вдруг неожиданно знакомыми…

«Рота!!! Вся моя рота там… Вон, вылитый Валек Синицын, рядом Бармалей, Столыпин, Колька Сизарь… Наваждение! Ребята, что со мной?.. Дайте воздуха… Ребята, заберите меня отсюда… Перунова молния! Это она. Я уверен… Да, я увидел тебя, светлая! Спасибо. Но спаси меня, прошу!» — и он крикнул в зал: