Вадим: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С Вадимом, впрочем, всегда было трудно. Его отдали в ясли грудным, а потом он был на пятидневке до школы. Известно, что из таких вот детей, недополучивших внимания и ласки родителей, вырастают замкнутые, трудные взрослые, не способные к доверительному общению. (Он постоянно клянет мое образование по психологии, а что мне — забыть его и извиниться?) Я помню, как впервые увидела его детские фотографии. Стоит мальчик лет семи и смотрит таким пронзительным, печальным взглядом, что у меня запершило в горле. Что нужно сделать, чтобы у ребенка возник такой взгляд? Я тогда подумала: приложу все свои силы, чтобы ему было хорошо.

Кроме того, у Вадима не было нормальной семьи. Так откуда у него будут навыки, да и вообще понятие о том, как люди в счастливых семьях общаются? Его мама тоже выросла в каких-то странных обстоятельствах — и тоже, наверное, не знала, что представляет собой эта самая нормальная семья.

Я все старалась научить его, построить что-то хорошее. У меня у самой характер не сахар, а Вадим к тому же все время на работе, до поздней ночи. Так ничего и не получилось. В какой-то момент это самый нежный муж, а в следующий — внезапно перестает разговаривать и обращать на меня внимание. Помимо прочего, он видит меня, конечно, не так, как я вижу себя. Иногда мне удается заметить того человека, которого он видит во мне, выхватить обрывки своего образа, существующего внутри Вадима, — и сразу становится неприятно, обидно. Это искаженный образ, жестокий ко мне. И я даже сомневалась: а вдруг я на самом деле такая, вдруг он видит меня объективно? Нет, никогда бы я не могла быть настолько мелочным, глупым, пустым человеком, каким он меня считает. А жить, общаться с Вадимом — значит, все время сталкиваться с этим отвратительным образом себя. Мало того, я ведь начинаю вести себя в соответствии с этим образом — невольно делать то, что он от меня ожидает…

И как дальше жить? Хотя, я думаю, невозможно найти человека, подходящего тебе до такой степени, что проблем между вами не будет совсем. Поэтому, наверное, не очень важно, с кем именно жить, каков будет этот человек. Один будет пить, другой гулять, третий скупиться, четвертый слушать мамочку, как оракул, — у каждого свой недостаток, и нервных клеток на него будет расходоваться примерно одно и то же количество. Так что можно вполне успокоиться и не задаваться вопросом, мог ли быть лучший вариант.

Но это я так, ладно… Насчет лучшего варианта я, понятно, задумалась, когда Вадим мне дал оплеуху всего лишь за то, что в ссоре ляпнула: ему, мол, обидно, что он не может быть «творческим бездельником», как двое других детей его отца, которые в Германии все учатся то на актеров, то на литературоведов. (Это Вадимова мама рассказывала.) На самом деле, я пока не оставляю попытки все исправить. Но на это должны быть брошены все силы… а сейчас, как нарочно, для этого не самый подходящий момент.

Дело в том, что я, по-моему, немножечко схожу с ума. С некоторых пор у меня появился невроз, связанный со страхом смерти вообще и со страхом смерти сына в частности. Кое-какие проявления этих страхов я наблюдаю за собой уже давно. Перед сном, к примеру, я всегда проверяю плиту, даже если достоверно знаю, что она выключена, — и вообще хожу по квартире, ищу включенные электроприборы. Хотя у нас, конечно же, есть пожарная сигнализация. Потом я проверяю, и не один раз (порой не могу остановиться и импульсивно проверяю раз двадцать подряд), закрыта ли входная дверь и включена ли сигнализация от взлома. Кроме того, когда мне случается переходить улицу и я стою на тротуаре, а мимо проносится грузовик, я всем телом внезапно ощущаю, что если бы я шагнула вперед (и чуть ли не появляется импульс шагнуть!), то меня больше бы не было. Кладу Илюшку в кровать, глажу по голове — и вдруг понимаю, что стоит всего лишь сжать пальцы вокруг его шеи, как этой маленькой жизни не станет. Ведь так невероятно легко убить. И умереть… Множество таких ситуаций случается со мной каждый день. Илюшка берет нож, а мне мерещится, что он воткнул его себе в глаз, и так далее.

В последнее время симптомы ужесточились; особенно в том, что касается сына. Началось так: уезжая куда-нибудь и оставляя ребенка няне, я беспрерывно представляла всякие ужасы — наихудший вариант развития событий. Он падает головой об угол, ударяется виском, и все в таком роде. Мучила себя: зачем ушла, зачем оставила няне? Казалось: когда я с ним, то все под контролем. (Хотя, вполне может быть, я — наибольшая для него угроза, если мне мерещится, как я его душу. Вдруг задушу на самом деле?)

Дальше — хуже. Спустя месяц я уже выходила из дома под мелькание в голове картинок: Илюшке удалось проскочить в коридор, когда я закрывала дверь, потом проникнуть в лифт, оттуда на парковку — все у меня под носом, но незаметно; потом он якобы выскакивает из-под машины, когда я выруливаю на улицу… И теперь установился такой ритуал: каждый раз, когда я выхожу из квартиры и закрываю за собой дверь, я подробно осматриваю коридор (даже просовываю нос за вазу и за фонтан, чтобы убедиться, что Илюшки там нет). Потом так же внимательно оглядываю лифт, раз двадцать озираюсь в гараже, потому как там еще куча машин и даже огромный «хаммер» лысого товарища со второго этажа. Под него я обязательно заглядываю. Уже выезжая, я посекундно смотрю в зеркало заднего вида. И все равно не выдерживаю и звоню из машины домой — удостовериться, что там все в порядке. И мне уже кажется, что я — законченный псих.

Я себя успокаиваю: ну чего бояться — это всего лишь я, всего лишь мое подсознание, а не какие-нибудь потусторонние силы. Просто я так функционирую, нервная система чувствительная — как и у всех писателей. Это все очень домашне и не пугающе. Но от подобных рассуждений мне не становится легче. Поэтому я обратилась к знакомому психиатру: так, в разговоре за кофе, не в качестве пациента. Он говорит: «Знаешь, я скажу сейчас жестокую вещь, но ты выдержишь. Часто подобная гипертревожность матери маскирует подавляемое желание ребенка убить». Я едва чашку не выронила. «Ну ты сказанул», — говорю.

А потом я посидела одна, решив абсолютно честно проанализировать ситуацию. И пришла к выводу, что так оно и есть: иногда на каком-то уровне я хочу, чтобы моего ребенка не стало… но это неясное ощущение родилось уже после того, как возник страх за Илюшку. Присутствие в моей жизни сына — это постоянная боязнь потерять самое дорогое, что у меня есть. И, как я ощущаю, самое хрупкое. Именно с его рождением ко мне пришло осознание непрочности человеческой жизни: достаточно лишь переместить нож на несколько сантиметров вглубь, и она оборвется. Отсюда и все мои видения — напоминания, что смерть может настигнуть в любой момент. Таким образом, мой страх за ребенка — самопитающийся, циклический. Сначала — страх, потом — смутное стремление, чтобы его не было, и подсознательно — чтобы не было объекта страха, то есть самого ребенка — а отсюда еще больший страх.

Надо сказать, когда я вынесла все это на уровень сознания, клинические проявления не прекратились, но общее ощущение изменилось. Как-то в целом полегчало. Я теперь не боюсь бояться.

Хорошо, что у меня получается вот так, «через голову», разобраться. А то пошла бы к психологам, заставили бы меня пережить в воображении смерть ребенка, вообразить до мельчайших деталей мою жизнь «после» — как встаю на следующее утро, как чищу зубы — знаем мы это, проходили. Возможно, что такой способ подействовал бы: эмоциональное потрясение истощило бы страх. Но подобные методы не для меня: мне важно понимать, что со мной происходит.

Еще у меня появилась мысль, что невроз мой является следствием некоего закона психического равновесия. Мне кажется, у человека существует потребность как в ощущениях вообще, так и в негативных ощущениях в частности: надо же ему хоть чем-то мучиться. Возьмем мое привычное благополучие: сын, муж, любимое дело, деньги, друзья, багаж впечатлений — это же скучно. Чем все это балансировать? Нужна острота, пронзительность, а что уж острее отрицательных эмоций. Мою мысль подтверждает то, что в разные периоды жизни меня мучали разные страхи и негативные рефлексии. То чувство безысходного одиночества, то еще что-нибудь. Когда ниша определенного страха закрывалась — приобретением любви, скажем, — возникал новый повод. Неврозов не случалось лишь в те промежутки времени, когда острых ощущений и так было предостаточно (к примеру, когда я лазила по горам на Аляске). Это закономерно. На войне ведь людей не одолевают чувства абстрактной неудовлетворенности.

Только сейчас подумала: а вдруг происходящее в данный момент с Вадимом той же природы? При полном благополучии — потребность в мучительных переживаниях (и не важно, какая конкретно база под них подводится). Даже если дело обстоит именно так, это не есть причина относиться к его ощущениям несерьезно. У меня ведь страхи реальные, и страдаю я от них на самом деле.

11

Вадим припарковал машину у обочины. Маша помедлила, заглядывая в зеркало, затем выставила великолепно обутую ногу на асфальт. Они направлялись в гости к титулованному художнику, уже пожилому, но сохранившему налет богемности, несмотря на регалии. Почему жена стремилась попасть туда, Вадим так и не понял. Обыкновенное любопытство или желание проникнуть в тот круг людей, в который одни лишь деньги не пропускают? Рассказала она о художнике кратко, но с тем изгибом бровей, который заменял у нее придыхание. Впрочем, Вадим мог превратно истолковать намерения Маши, приписывая ей глупые, с его точки зрения, мотивы.

Дверь открыла женщина; мелькнув улыбкой, она сразу исчезла. Под ноги бросились кошки: Вадим в полумраке запутался в них. Маша схватила его и увлекла в освещенный проем.

За огромным дубовым столом, рассохшимся и засаленным, на лавках и сундуках расположилась компания поизносившихся в затяжных схватках с жизнью людей. Пожав руку хозяину, Вадим оказался на лавке и вместе со всеми смотрел, как тот — длинный, пузатый, величественный старик — долго целует руку его жене. Вадим повторно окинул взглядом собрание, выискивая в людях то интересное, из-за чего они были вхожи сюда. Не обнаружил ничего примечательного, кроме аристократичного вида грузина лет сорока, и начал рассматривать помещение.

Комната, заросшая многолетней грязью, была завешана и заставлена картинами, гравюрами, каталогами, невероятным количеством спиртного и различными сувенирами: антикварными предметами быта, советской атрибутикой, эротическими скульптурами и поделками. На столе находилась немалая часть того же самого, включая армию разномастных бутылок; между этими предметами располагались закуски, многие прямо на покрытой слоем жира и пыли столешнице. Хлеб, сыр, яблоки, холодец, кочан капусты, пук редиса — все раскрошенное, расшкуренное; множество испачканных емкостей разных размеров вместе с шелухой от креветок, пеплом и окурками занимали все остальное место. Далекое подобие этого натюрморта Вадим видывал, будучи студентом.

Последовали тосты, из которых постепенно выяснились личности кое-кого из присутствующих. Грузинский князь был также грузинским художником; две женщины средних лет работали в архивах и издавали никому не известную газету; черноволосая дама, одетая по моде социализма восьмидесятых, оказалась польской журналисткой; пожилой мужчина — моржом. Информация об остальных не поступила.

— Вот послушай, что я сейчас скажу. И тебе сразу станет все понятно, — хозяин перебил на полуслове грузинского художника.

Он говорил громким, великолепно поставленным голосом. Как человек, привыкший узурпировать внимание целых аудиторий и залов. Не гнушался театральными эффектами: значительно приспускал веки, понижал тон, только чтобы потом выкрикнуть еще громче, прятал в углах губ лукавые усмешечки.

— Человек произошел от Бога, вот главное во всех религиях. И я тебе сейчас расскажу одно простое доказательство, и ты сразу поймешь, что Дарвин — мудак. Вот телевизор, у него экран — жидкокристаллический…

Вадима увлек зачин, и он слушал, боясь пропустить хоть слово.

— Жидкие кристаллы — это неорганические материалы, почти превратившиеся в органические. То есть получившие структуру кристаллов. Ты понимаешь?! Ты понимаешь, или нет? Отсюда и следует, что человек произошел от Бога!

Все вокруг понимающе закивали, посмотрели с уважением, благоговейно подняли тост за хозяина. Вадим опрокинул содержимое своего бокала в рот, забыв, что за рулем. Он не совсем понял, что произошло. Искоса посмотрел на жену: Маша пила шампанское и глядела на хозяина с откровенным любопытством, которое вполне могло быть и восхищением — черт ее знает. Последовало продолжение: морж высказался в заискивающем, но самостоятельном тоне:

— Это бесспорно, что каждый человек, занимающийся творческой, серьезной работой… приходит к тому, что человек — от Бога. Но зачем он, человек? Какой смысл в его жизни?

Седовласый хозяин поднял палец:

— А я сейчас скажу. Все очень просто. У меня есть теория. Человек — это приставка к хую. А пизда — это компьютерная станция, переваривающая информацию и создающая новые генетические коды… Поэтому предназначение человека — размножаться. Размножаться, размножаться и жить, заполнять. А потом все станут гениями — да. (Последовала многозначительная пауза, оратор откинул длинную челку со лба.) Вот вообще я считаю — это уже научно доказано… А у меня всю жизнь это ощущение было. Что за нами наблюдают все время. Наша цивилизация — подопытные кролики. С других галактик нас занесли и наблюдают. И хотят, чтоб мы все были серой массой. Но творческие люди… (прикрыл глаза и улыбнулся) гениальные художники… (неопределенный жест рукой в сторону своих картин) — они всегда высовываются. Они превосходят то, что заложили в программу. Вот так.

Довольный собой, хозяин разлил по новенькой, и все выпили. Морж, по-видимому, был человеком излишне въедливым и остался не полностью удовлетворен ответом.