Наталья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он разделся, разулся и прошел в дальнюю, гостевальную комнату, где сидели, перешептываясь и сморкаясь, старухи в черном, сказал всем «здрасьте» и только затем углядел бабушку — в черном платье, под черной шалью, совсем древняя, сгорбленная старушонка. Она медленно поднималась из креслица, упираясь в пол широко расставленными слабыми ножками: «Коленька», — угадал он по губам, обнял бабушку и долго не выпускал из объятий, потрясенный слезливым, растерянным выражением ее всегда строгих, цепких учительских глаз, потом погладил по плечу, как старший, и приложился к плечу губами.

— Был у Наташеньки?

— Был. — Он кивнул. — Все знаю.

— Вот ведь как… — повинилась бабушка, заглядывая ему в глаза, и он не выдержал, сморгнул, до того резал душу ее больной, вдребезги разбитый взгляд. — Вот ведь какая беда, Коленька…

За спиной кто-то с чувством высморкался. Николай кивнул, отряхиваясь от чужих взглядов и накатившей жути.

— Как ты, бабуленька?

— Ничего, живу. Вот только хожу плохо, совсем ноги не держат, — пожаловалась она. — Как там в Москве-то?

Он сказал, что нормально. Они смотрели друг на друга — внук и бабка, между которыми так не по-людски выпало промежуточное звено, — потом лицо Серафимы Никифоровны исказилось растерянной виноватой гримасой, вымученным подобием улыбки, она затрясла головой, словно отрывая свой взгляд от внука, и опустилась в потертое креслице сбоку от письменного стола. Николай, по очереди обнявшись со всеми старухами, многих из которых не припоминал даже в лицо, пошел на кухню.

— Ты мяса там или колбаски не привез, не догадался? — спросила хлопотавшая у плиты Полина.

— Вот представь себе, — огрызнулся он. — Не допер.

— И ладно, — она взглянула на него с улыбкой. — Садись, будешь жареные нитраты лопать.

Тетка поставила перед ним сковородку, сама села напротив. Бесчувственно проталкивая в себя жаренную на постном масле картошку, слушая рассудительный, по-деловому отстраненный говорок Полины и вновь, по второму кругу, проходя вместе с мамой ее последний смертный путь, Николай медленно погружался в безысходное, тупое отчаяние, в какую-то первичную, третичную, эмбриональную жуть; он ел, говорил с Полиной, потом вернулся в гостиную, пригрелся возле жаркого бока голландской печки и потерял счет времени. Минуты, а то и часы перетекали где-то на стороне. «Беда-то какая», — вполголоса произнесла сидевшая рядом старушка, делясь впечатлением искренне, как с посторонним, и слова эти до того поразили его, до того оказались созвучны его ощущениям, что срезонировали долгим, многократно накатывающим на все прочие мысли и чувства эхом: беда-то какая, страшная какая беда… Бесконечная морока прихода, ухода гостей, шарканье ног и вздохи, объятия, шепот только усугубляли его отчужденное, болезненно-отчужденное состояние, на самом донышке которого тлело ожидание Натальи. Порой он вскакивал и принимался бесцельно бродить по дому, кого-то пытался угощать чаем, кому-то отыскивал шубейку в груде одежды, сваленной на кровать в проходной комнате, но всякое дело у него тут же перенимали, и он опять возвращался к себе, в жаркий закут возле печи, волоча за собой сочувственные, внимательные взгляды и остро чувствуя свою отверженность от того здорового, морозного, снежного мира, откуда приходили и куда уходили гости. «Беда-то какая, — свербил в нем бабий, жалостный голосок. — Страх-то какой, господи…»

Потом он услышал голос Натальи, о чем-то болтавшей с теткой в проходной комнате, но заставил себя сидеть, только огляделся вокруг и нечаянно встретился глазами с бабушкой. На него смотрела древняя, по виду даже не вполне помнящая себя старушонка с трясущимся, смятым горем и немощью личиком, и ничего в ней не было от грозной, властной Серафимы Никифоровны, бывшей первой грачанской учительницы, в учениках у которой перебывала добрая половина Грачей. Выдержать ее замутненный, слезливый взор Николай не смог — столкнувшись, их взгляды шарахнулись друг от друга, и он не сразу сообразил, что и в его глазах, должно быть, застыл тот же тоскливый щенячий ужас, пугающийся своего окаянного отражения. Переглянулись, как два преступника, сообразил Николай. На них обоих легло страшное мамино заклятие. Они не смогли стать для нее настолько близкими, настолько дорогими людьми, чтобы хотя бы ради них, чтобы уберечь их от муки вековечной, мама оставила себя жить. Отныне и навсегда страшная печать — сын висельницы, мать висельницы — отчуждала их от всех прочих людей, живущих и умирающих по-людски.

Тут его тронули за плечо, он поднял голову и увидел перед собой Наталью.

— Давай-ка выйдем, — позвала она и пошла из комнаты.

Он побрел за ней — через проходную комнату, мимо кухни, где тоже сидели и стояли гости, почему-то одни старики, и все безбожно дымили; вышли в холодную застекленную половину крыльца, Наталья вытащила из рукава сигарету и спросила, подавая спичечный коробок:

— Так, что ли, и будешь сиднем сидеть?

Он не нашелся с ответом, зажег ей спичку. Прикурив, она отвернулась, засмотрелась на двор, потом сказала:

— Принеси дров, мы с Полиной обед сготовим — это раз-два, за час управимся. А после обеда хорошо бы тебе в морг съездить, забрать свидетельство о смерти. Сможешь?

Он буркнул, что запросто, — потом, глядя ей в затылок, спросил:

— Как мне теперь жить, Наташка?

Она не ответила.

— Бабуле что, ей хорошо, ей немного осталось… А мне? Мне каково?

— Не знаю… — не своим, изменившимся голосом просипела Наталья, обернулась к нему, и он увидел ее глаза. — Делай пока, что должен, а там, глядишь, полегчает. Живут же другие, мало ли что у кого на душе. — Она старалась говорить сурово и непреклонно, но голос дрогнул, а в глазах звездами дрожали слезы.

После обеда Николай с теткой поехали в город: он за справкой, а тетка, работавшая в одном институте с мамой, — туда, в институтский профком, что-то там пробивать или поднажать на кого-то, Николай толком не понял. Институт был большой, не сказать огромный, с собственным заводом при нем — серьезная фирма — и все это выросло за четверть века из маленькой лаборатории, где работали восемь человек, в их числе мама. А тетка присоединилась к ним позже, лет пятнадцать назад, даже одно время работала у мамы в отделе, хотя и была старшей сестрой, четырьмя годами постарше. Низкорослая — по плечо Николаю — в дешевом бордовом пальтишке с притороченным к нему немыслимым, мерцающим голубым песцом, повязанная темным пуховым платком Полина нормально вписывалась в толпу галдящих, лихо штурмующих автобус грачанских баб; угадать в этой сухонькой темнолицей бабоньке старшую дочь местной учительницы и секретаря поссовета, сгинувшего в тридцать седьмом, а тем более инженера-конструктора громкой, пусть и совершенно закрытой фирмы, было нелегко — еще труднее, зная этот расклад, было понять и прочувствовать его вживе. Стоя над Полиной в битком набитом автобусе, в плотно спрессованном брикете пальто, платков, кошелок, пощипанных морозом лиц, Николай подумал об этом мельком, рассеянно и привычно: мысль была не нова, он и в прежние годы, глядя на мать, ощущал незримое присутствие в их жизни чего-то такого, неописуемого словами, завязанного тугим суровым узлом, — но если в матери, больной, издерганной, это нечто порой проглядывало, выплескивалось наружу, то в тетке поражала именно обыденность, бессловесная обыденность претворяемого в жизнь кошмара. Кивая и здороваясь со знакомыми, она сидела на законно захваченном месте и делилась с Николаем вариантами продажи бабкиного дома, затеянной еще с лета. Он слушал невнимательно, тем более, что самым существенным было не то, что она говорила, а как говорила и как держала себя: во всем ощущалась упрямая, обиженная отстраненность от того, что произошло с сестрой, за каждым словом стояло сознательное, ожесточенное неприятие такой смерти. Удивляться не приходилось: они были разными, особой душевной близости между сестрами не было никогда. Они все недружно жили, подумал вдруг Николай: все врозь, каждый в своей норе, все на особицу — даже бабку, дышащую на ладан, никак не удавалось выколупнуть из ее развалюхи. Хорошо хоть, успела прописаться у матери.

Автобус сделал круг по вокзальной площади и остановился. Они вышли и побрели вдоль серой, хмурой громады вокзала — тетка семенила к троллейбусной остановке, Николай ее провожал. Дул, обжигая щеки, ветер, пахло угольным железнодорожным дымом.

— Так, значит, она — давно? — вдруг удивился он, сопоставив. — Давно решилась и все обдумала, и бабушку заранее прописала, так получается…

— А я о чем? — снисходительно отозвалась Полина. — Конечно, давно.

— А ты сама, ты тоже не удивилась, когда узнала?

— Нет, — серьезно взглянув на него, ответила тетка. — Как и ты, наверное. Ну, все, мой троллейбус, я побежала. Ты куда теперь — в морг?