Григорий Александрович рассказал мне все это, как только мы с Сашкой приехали в ресторан (я соврал маме, что еду в кафе-мороженое, и дал слово, что Григорий Александрович сам приведет меня домой не позже одиннадцати часов).
Тогда я очень испугался. Ведь комсомольское собрание категорически запретило мне тренироваться у Званцева. В то же время мне было стыдно отказывать Григорию Александровичу в помощи, хотя я, в сущности, уже принес ему одну жертву, уйдя со стройки.
— С удовольствием бы, — осторожно начал я, — но…
Званцев нетерпеливо выслушал все мои возражения.
— Так переходи в другую школу, — сказал он, — как Гуреев.
Я изумленно взглянул на Сашку.
— Григорий Александрович, я же не так говорил, — виновато сказал Гуреев. — Если Гарька перейдет, тогда и я…
— Вот и переходите вместе.
— Как, Гарик? Может, перейдем? — нерешительно спросил Сашка.
— А комсомольское собрание? — напомнил я. — Нет, Григорий Александрович, нам нельзя, — сказал я Званцеву. — Простите!
— Нельзя? — сердито сказал Званцев. — Андрей ведь переходит!
— Он же не комсомолец! — в один голос воскликнули мы с Сашкой.
— Не будем спорить, — миролюбиво сказал Званцев и добавил: — С твоей муттер я все-таки поговорю. А ты пока подумай.
— Подумаю, — охотно пообещал я. Мне очень хотелось поскорее кончить этот разговор. Слишком уж он становился опасным.
Сейчас Званцев опять начал его. Мелкими глотками отхлебывая из своей рюмки, он спросил:
— Не надумал?
— Ах, Григорий Александрович! — сказал я, чувствуя, что у меня неизвестно откуда появляется веселая бесшабашность. — Давайте не будем говорить о делах. Можно я вас буду называть просто «старик»?
Мне вдруг показалось, что за нашим столом недостаточно оживленно. Сашка Гуреев явно оскорблял компанию, сидя молча и сонно хлопая глазами. Я поднялся и обнял Званцева за талию. Усмехнувшись, он посмотрел на меня сверху вниз.
— Викентий Юрьевич! — закричал я. — Почему все скучают? Просим еще один тост! Вы мне нравитесь! А сын у вас все-таки подлец!
— Правильно, — засмеялся Викентий Юрьевич. — Сын у меня действительно подлец. Поэтому я и оставил его дома.
— Правда, — спросил кто-то с другого конца стола, — почему нет Андрюшки?
— Из-за этой дурацкой записки, — сказал Викентий Юрьевич.
— Это все-таки он?! — закричал я негодующе. — Не рассказывайте. Я сам расскажу.
Я стал с пафосом рассказывать, какой негодяй Синицын-младший и как мы его все ненавидим.
— А ведь смешно, — оборвал меня чернявый сосед. — Остроумный у тебя парень растет, — добавил он, обращаясь к Викентию Юрьевичу.
— Остроумный, но дурак, — слегка улыбнувшись, отозвался Синицын-старший. — Что делать, друзья мои! Все зависит от точки зрения. Самая невинная шутка может кое-кому показаться преступлением.
— Это и есть преступление! — закричал я. — Вы ничего не поняли!
От меня отмахнулись. Несколько голосов стали доказывать Викентию Юрьевичу, что он слишком строго наказал сына. Я стукнул кулаком по столу, призывая к тишине, и закричал:
— А я бы застрелил его собственными руками!
Викентий Юрьевич брезгливо сказал Званцеву: