Дмитрий Донской. Искупление: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Елизаре!

Елизар присмотрелся и увидал в свете яркого костра среди простых дружинников Бренка. Костёр горел за линией большого полка, за самой спиной передового, выдвинутого на самое жало завтрашнего татарского приступа. Бренок сидел в одной исподней рубахе и пришивал суровой ниткой деревянную застёжку, длиной в палец, к верхней рубахе, чистой, вышитой по рукавам и подолу красными крестами.

— Премного о господе здравствуй, боярин Михайло! — ещё с седла поклонился Елизар и спрыгнул на землю, едва не наступив на доспехи и оружие Брейка, сваленные в кучу.

— Садись, Елизаре! Чего взыскался?

— Великого князя, — ответил Елизар и только тут понял, что причина, по которой он полночи искал Дмитрия, так мала и неважна, что говорить о ней стыдно. Подумаешь, лебеди пролетели! И без них теперь ясно, что Орда недалече.

— Он тамо, на поле, — кивнул Бренок во тьму. — С чем ты прискакал?

Елизар ответил, стесняясь, но вокруг костра все рядные вои, десятники и сам Бренок серьёзно приняли сообщение о спугнутых лебедях.

— Я доведу великому князю, а ты садись да сыру позобай, завтра некогда будет. — Бренок подвинул Елизару завёрнутый в холстину сыр.

— А ты, Михайло, рубаху ладишь — долгу жизнь чуешь, знать! — весело заметил Елизар.

Бренок ничего не ответил ему, лишь посмотрел в глаза долгим, печальным взором и стал прислушиваться к беседе у костра, прерванной появлением нового человека.

— ...и единому воину из полка серпуховского князя было ввечеру виденье предивное на небесах, — продолжал разговор десятник. — Явилось облацо великое от востока, от Орды, а на облаце том ордынской мурза. От закатной же стороны явились два юноши светлы со мечами острыма и рекли тому мурзе: а кто повеле вам грабить отечество наше? И начали сечи его на части.

— А ввечеру Василей Капица да Семён Онтонов узрели во поле виденье чудное: набежало с востоку эфиоп превеликое множество и все ко княжему шатру, а тут и явись внезапну Пётр-митрополит со жезлом златым и почал тех эфиоп жезлом прокалати и всех прободе!

Елизар послушал его немного, но дольше оставаться у светлого и тёплого костра ему душа не дозволяла. Надо было снова отправляться за Красный холм, туда, где ходили на рысях две сторожевые сотни — Мелика и Тютчева. Он поклонился за хлеб-соль и, уже подтягивая подпругу и поправляя седло, слышал, как Бренок внушал кому-то:

— Река Дон за спиною нашей — то победы знак. Так и в досельны годы Ярослав Великой победил презренна Святополка[90].

Обе сторожевые сотни Елизар нашёл скоро, он услышал их по топоту копыт: сотни подошли вплотную к стану татар и теперь уносили ноги, потому что со страху передовые полки ордынского воинства пускали стрелами во тьму. Даже когда сотня русских отскакала далеко, стрелы всё ещё шоркали во тьме жарко и жадно, — ордынцы били для острастки.

Уже к утру, когда перевалили через Красный холм, Захарий Тютчев, слегка стеснив коня Елизара в сторону, сказал:

— Ты мне ровно брат родной... Сейчас рассветёт и сдвинутся рати... Давай, Елизаре, простимся, да крест мой прими, а я твой надену...

Они сняли кресты и обменялись.

— Ты мне ровно брат родной, — повторил Захарий. — Ты мне по сердцу пришёлся ещё в Орде, когда полонянку выкупали... Ежели со мною прилучится что, не забудь моих...

Они привстали в стременах и крепко обнялись, трижды поцеловавшись в губы.

21

Тихим всплеском колокольного звона пришло утро восьмого сентября 1380 года. И текли те всплески от устья Непрядвы, от той походной часовня, что стояла позади левого крыла русских воинов. Крохотный колокол еле пробивал густой туман, облегший за ночь Непрядву, Дон и Куликово поле, и никому в то утро неведомо было, что колокол будит вокруг себя землю, коей на многие века суждено стать самой большой могилой на Руси.

Крупная, погожая роса приклонила и обелила осенние травы. Щиты, латы, шлемы воинов — всё было омыто росой, и сами они освежались ею, надевали последние, чистые, смертные рубахи, уже не таясь друг от друга, открыто приемля скоро грядущую смерть. Там, в утренних сторожах, в передовом полку, — там ещё с вечера обрядились в эти рубахи и ждали в любую минуту, в любой час супостатов, а тут есть ещё этот последний час, принадлежащий воину, его душе.

В каждом полку были священники — те, что повелением митрополита Киприана, призванного Дмитрием на Москву (пришлось позвать!), были посланы с воинством из Москвы, те, что своею волею — кто дорогой, кто приехал из других городов — пристали к полкам, кто был взят самими боярами как теремные духовники... И вот всколыхнулись над полем хоругви и началась утреня. Громадное поле наполнилось пением разнобойным, но ладным. Где только-только запевали протяжный ирмос, а в большом полку, где тяжело обвисло великокняжеское знамя на безветрии привосходном, уже слышен был кондак канона...

После заутрени Дмитрий надел шлем и всю наплечную приволоку кольчугу, латы. Иван Уда туго застегнул на спине ремни и накинул багровое великокняжеское корзно. Меч Дмитрий прицепил сам, как ему было удобнее. Бренок подал щит тёмно-коричневый, бычьей кожи, надёжно оправленный широким железным обручем, крашенным суриком. Бренок помог сесть князю и сам проворно вскочил в седло. Буланый жеребец великого князя косился на чёрного, что был под мечником. Дмитрий никого не ждал в сопровождающие: все были при полках, а Боброк и Серпуховской ещё задолго до рассвета увели свой грозный полк за дубраву, на левом крыле войск. Туда сокрылась часть московской дружины, полк серпуховский и основная ударная сила — тверская дружина под началом Ивана Холмского, племянника Михаила Тверского, туда же, за дубраву, поставил Боброк и дружину князя Василия Кашинского. Немалая притаилась сила, но отрадней всего, что вся она, из разных княжеств, сошлась под единым знаменем. В прежние годы дед его Иван Калита, а потом и отец только в мечтах да во сне могли видеть такое...

У Красного холма, уже оттеснённая надвинувшейся татарской ратью, ещё ходила на рысях сторожевая сотня Тупика, сменившая Мелика и Тютчева. Ночной дозор довёл, что под утро татарские конники близко подбирались к нашим. Бренок выкликал из передового полка Тютчева, и тот подтвердил:

— Истинно, княже: ещё в сутеми кралися нукеры там и там, — он махнул рукой на правый край и левый. — Нюхать норовило агарянское племя — лазейку для конников шукали, вестимо!

Дмитрий тронул коня на полки правой руки. Тютчев правильно рассудил: Мамай в последний раз послал разведку, дабы отыскать незащищённое или слабое место для стремительного и всегда смертельного прорыва и охвата своей конницей полков врага. Однако Дмитрию казалось, что обойти справа татары не могут, недаром они с Боброком выбрали это место, там мешает разгону конницы речка Нижний Дубяк с оврагом и частая дубрава. У Мамая тут один план — проломить оборону, изрубить отступающих (это они любят!) и выйти за спину большого полка, и тогда это ядро в сорок тысяч треснет.

— Братия моя возлюбленная! — обратился Дмитрий к полку правой руки. Как бы вам ни было тяжко, а стоять надобно! Сдвинетесь с места — смерти не минете, а пропустите конников Мамая, нам там не устоять...

Тут начальствовали боярин Фёдор Грунка и два князя, два Андрея и оба Фёдоровичи — Стародубский и вот уж восемь лет близкий сердцу князь Андрей Ростовский. Как тогда, восемь лет назад, смело поехал он с Дмитрием в Орду, так и ныне одним из первых привёл дружину свою, с готовностью стал над полком правой руки. Негусто их тут, негусто...

[90] ...и в досельны годы Ярослав Великой победил презренна Святополка. — Святополк Окаянный (ок. 980 — 1019), князь туровский и великий князь киевский, старший сын Владимира I Святославича. Был женат на дочери польского короля Болеслава Храброго. С его помощью Святополк готовил заговор против отца, после смерти которого Святополк овладел великокняжеским престолом, убив своих братьев — Бориса и Глеба, а также Святослава. Против Святополка выступил его единокровный брат Ярослав Мудрый, князь новгородский, и победил его в битве при Любече в 1016 г. В 1018 г. с помощью польских и печенежских войск Святополку удалось захватить Киев, но вскоре он был разбит.