Золотой Разброс 4. Огольцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То петух с ума сойдет!

Некоторые гуляки, помотавшиеся по свету, правда, утверждали, что песенку про Подгорную улицу поют везде, где такая наличествует. Ну, нам только про Чумск доподлинно известно.

Дурная слава была у Подгорной. Ходили слухи, что опившихся необычного вкуса пьяного зелья, которым издревле славились заведения Подгорной улицы, часто больше уже никто не встречал.

А если и встречал…то вчера еще богатые и важные торговые гости как-то в один-два дня превращались в забулдыг с безумными глазами, просящих полушку на чарку самой дрянной браги.

А вот большая часть незадачливых выпивох, посетителей Подгорной улицы, исчезала навсегда.

И опять не совсем верно!

По прошествии длительного времени некоторые из них объявлялись в Чумске важными сопровождающими богатых дам в изумительных нарядах, расшитых серебром и бисером.

Дамы торговали лошадьми невиданной породы. Были те лошади пригодны и к верховой езде, и к экипажу.

А коли возникала нужда, могли становиться грозным войском. (Только таких на торги не выставляли. Выставляли просто невиданной красоты животных. Про лошадей-воинов посторонним знать было незачем).

Управлять этой грозной силой боевых лошадей могли лишь те самые вельможные дамы, отдававшие животным команды на каком-то неведомом отрывистом языке, который был понятен лишь лошадиному войску. В наездниках такая воинская сила не нуждалась. Оружие и броня противников совсем не смущали четвероногих воительниц.

Торговые гости из бывших исчезнувших пьянчуг никакой власти над стадом невиданных животных не имели. Могли лишь властвовать над Девками-Лошадницами, тоже находившимися в подчинении, а точнее в рабстве у богатых Лошадниц. Вот через Девок могли вчерашние господа передавать кобылицам некие таинственные команды. Но как оно там на самом деле, об этом позже.

Со спутницами своими — хозяйками крупных речных судов и лошадиных табунов вели себя сопровождающие их мужчины не как компаньоны. Скорее, как слуги.

В день лошадиных торгов съезжались все платежеспособные представители окрестных племен. Хозяйки живого товара требовали расчет доселе невиданный в этих краях: десятину веса лошади в золотом песке или самородках. Либо старших дочерей и сыновей покупателя в вечное услужение и обучение. Дети должны были иметь совершенное здоровье, привлекательный внешний вид. Тогда можно было сторговаться.

Само собой возвращение детей в семьи не рассматривалось ни на каких условиях. Даже если отчаявшийся отец находил неожиданно золотую жилу и предлагал за выкуп наследника двойной или даже тройной вес от первоначальной цены.

Больно ценным был товар.

Больно было отдавать за животных собственных детей.

Больно было жить весь век с такой утратой…

Больно хороши были лошади.

Непревзойденными были их рабочие качества.

А спорить с владелицами животных было бесполезно — мигом где-нибудь за окраиной Чумска организовывался богато украшенный могильный курган. Власти молчали. Жалоб от населения не было.

А кто такой Сермягин?

Торговый гость Иван Сермягин, весь род которого искони увлекался разведениям лошадей, вроде бы к лошадиным торгам отношения не имел. Лесом торговал. Гонял плоты по Матери Реке аж до самой Могучей, а по Могучей реке чуть ли не до Студеного Моря доходили его плотогонные флотилии.

Однако он единственный держался на равной ноге с Лошадницами. Мог даже некоторые мужские вольности позволить. Правда, больше для форсу. За каждый щипок-хлопок женской мякоти получал он немедленно нежной ручкой зуботычину, тяжелее свинцовой. Это вроде обмена дружескими приветствиями было: зуба лошадницы у Ивана ни одного не выбили, он на филейке лошадниц ни одного синяка не оставил.

Заезжие европейские купчины, стуча кружками, дружно смеялись, глядя на такой обмен любезностями:

«Варварский хьюмор! Шютка ист! Рюсски баба любит свой мужик морда бить, а он ей окорока щипать. Варварский любовь! Не понимают романтик!»

А Ванька Сермягин по Европам довольно покатался. В Сорбонне учился. Мечтал художником стать. Мансарду снял, краски количество просто пугающее перевел. Даже продать пару картин удалось. Беда, умел Иван изрядно рисовать только лошадей. Всех мастей и всех пород. Хоть сейчас в любой ветеринарный либо коневодческий фолиант вставляй такую иллюстрацию.

В один день оборвалось в душе Ивана изящное стремление к живописи. Предложил хозяин мясной лавки изобразить лошадку в разрезе. Незадолго до этого бычка, пополам распиленного, Иванов сосед по мансарде уже изготовил на холсте, за хорошие деньги.

Дурно стало Ивану Сермягину от анатомическо-бакалейного художества. Холсты порвал, краски и кисти в Сену бросил. Что делать?

В такое вот смутное и тяжелое время духовного поиска его нынешние хозяева и приметили. Втолковали кое-что, поучили. Обещали, выражаясь на иностранный лад, «карьеру» великую.

А было так.