Офицер поднялся, опершись руками на доски, перегнулся к нему через стол, дыхнул перегаром:
— Погоди, ты еще соловьем у меня запоешь!
Его толкнули в какую-то яму, закрыли на засов скрипучую дверь.
Генджи осмотрелся. Земляные стены. Потолок из жердей и хвороста. В углу несколько пустых плетеных корзин, рассохшаяся бочка, полка с глиняной посудой. Видно, кладовая крестьянского дома.
«А этот, наверное, из предателей, — вспомнил Генджи офицера, — уж очень здорово по-русски говорит». Генджи достал пистолет, осмотрел. «Эх, надо было шарахнуть по нему, а там — будь, что будет!»
Он подкатил бочку к передней стене, поставил вверх дном, осторожно влез, заглянул в щель под потолком.
Вечерело. Двор был пуст. Только тощая курица лениво копалась в навозной куче. Неужели не поставили часового?
Нет, вот он сидит у двери, грызет вареный кукурузный початок. Напасть бы на него, отобрать автомат…
Генджи снова стала бить нервная дрожь. «Спокойно, спокойно, — говорил он себе, — нельзя горячиться. Надо все хорошенько обдумать, взвесить, может, еще и удастся вырваться».
Он закрыл глаза и стал медленно считать, как учил его Рябоштан. Вот был солдат! Никогда не терялся. Говорил Генджи: «Главное в пашем деле — голову не терять».
Почувствовав, что успокоился, он снова посмотрел в щель. Немец обгладывал початок, словно мясную кость.
Генджи осмотрел потолок. Чуть нажми — отлетят жерди, свободно можно вылезти.
Он осторожно выставил пистолет в щель. И замер. Немец бросил в курицу объеденный початок, та с кудахтаньем кинулась прочь, растопырив крылья. Немец засмеялся, встал, потянулся. В это время Генджи нажал спуск. Выстрел раздался негромко, словно сломали сухую палку, немец медленно повернулся, удивленно посмотрел на закрытую дверь кладовой и упал.
Генджи рванул перекладину, обдирая руки, отшвырнул хворост, подтянулся и выбрался наружу. Схватил немецкий автомат, оглянулся. Вокруг было по-прежнему тихо. Даже курица снова вернулась к навозной куче.
Немец был тяжел, но Генджи все же подтащил его к подвалу и сбросил в дыру. Потом, пригибаясь, побежал к сараю в углу двора. За сараем — он заметил раньше — начиналось кукурузное поле.
Только к полуночи ему удалось миновать немецкие окопы и выйти на нейтральную полосу.
Оставался последний бросок.
Он лежал, прижимаясь к земле. В черном небе то и дело вспыхивали и медленно опускались осветительные ракеты. Выбрав момент, Генджи поднялся и стремительно кинулся через поле. Сверху, словно прожектор, ударил по нему нестерпимо яркий свет ракеты, и он снова приник к земле. Но едва погасла она, вскочил и побежал дальше, боясь только одного: чтобы не подстрелили свои.
Перед окопом он снова упал, прислушался. Было тихо, но его напряженный слух уловил впереди не то шепот, не то шорох осыпающейся земли.
— Ребята! — позвал он негромко. — Товарищи!
— Пароль! — сразу же откликнулись из-за бруствера.
— Я свой, — захлебываясь ст радостного волнения, заговорил Генджи, — я во вчерашнем бою к немцам попал, убежал.
— Не русский, что ли?
— Туркмен я.
— Один?
— Один.
— Ну, давай ползи. Только смотри — мы наготове. Чуть что — на тот свет пойдешь.
Генджи узнал голос.
— Это ты, Мороз?
В окопе помолчали. Потом тот же голос сказал: