Репортаж из сумасшедшего дома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Рубль двадцать пять копеек, — сказал Сережа, радостно улыбаясь.

На следующий день он стоял в уборной у оконной решетки и плакал — «Не выписывают». И эта надежда рухнула.

Другой больной, молодой человек с широкими азиатскими скулами и подслеповатыми глазами, сидел обычно целыми днями на лавке и угрюмо молчал. В один из дней я вдруг увидел, что он сидит рядом с молодой санитаркой и с большим увлечением ей что-то рассказывает. Я прислушался.

— …а разбился Комаров совсем рядом с нашей частью. Его капсула как врезалась, так вошла в землю метра на два.

— Какой Комаров? Космонавт? — спросил я.

— Ага, — сказал он и продолжал. — Первым прибежал туда один пастух. Еще пиропатроны рвались.

— Что это за пиропатроны? — спросил я.

— Ну как же! В любом самолете, а тем более на спутниках, есть секретная аппаратура. В каждом приборе пиропатрон, чтобы в случае аварии прибор взорвался и не попал кому-нибудь в руки. Я, когда на аэродроме служил, раз чуть не взорвался на таком пиропатроне. Мы обслуживали самолеты, проверяли их. А я ни черта не знал еще, чуть-чуть не подорвался. Хорошо, меня механик вовремя остановил… Ну вот, подняли нас всех, весь полк, среди ночи, заставили надеть парадную форму, надраиться, начиститься. Потом повезли и выстроили вдоль всей дороги, по которой его гроб везли. А в гробу только кучка костей, да мяса — все, что от него осталось. Всю ночь не спали и весь день маялись из-за него. Ну и проклинали же мы все его тогда!..

Другой раз, тоже обычно молчаливый солдат — «самоубийца», Саша, вдруг разговорился. Он до армии работал бухгалтером в магазине, потом ревизором.

— …поймали их в то время, как они делили три ведра денег, — услышал я, как он говорил кому-то.

— Это кого же поймали? — спросил я.

— Да механики, что с автоматами газированной воды работают, знаешь что делают? Устраивают так, что монета падает мимо копилки. А они приходят потом, дверцу отпирают и денежки себе. В этот момент их обычно и ловят. Вот эти на двоих три ведра медяков делили. В ведре 10 килограммов — то есть сто рублей. А дома у них под кроватями нашли мешки медных денег. В каждом мешке умещается меди примерно рублей на тысячу.

— Как же они меняли все эти деньги? — спросил я.

— Да очень просто. У тех старушек, что сидят у автоматов, разменивают деньги. Сунут ей на лапу пятерку — много ли ей, старушке, надо — она и обменяет им. Вообще интересные вещи творятся у нас в торговле. Одна тетка, завмаг, сумела за несколько лет растратить больше ста тысяч — это миллион старыми деньгами! Ее к расстрелу приговорили. А она на суде в последнем слове сказала: «Я, говорит, по крайней мере, уже пожила в коммунизме. А вы когда-то еще к нему придете!»… А на складе тары у директора недостача была в сто пятьдесят тысяч рублей. Казалось бы, ну чем там можно поживиться, на этой таре — пустые ящики, да бочки, и все. А пойди эту бочку достань! К нему из деревень приезжали мужички, бочонки покупали — капусту солить, огурчики. Очень нужная вещь в хозяйстве. Обычно они, кто работает там, как почувствуют, что скоро ревизия, так устраивают пожар у себя на складе. Чтоб все концы в воду. Но этот не успел… А один молодой парень, директор магазина, каждую субботу летал на самолете в Сочи, в море искупаться. Ну, у этого была небольшая недостача. Всего тысячи полторы или две. Его даже не посадили, а просто заставили выплачивать.

— Странно, почему же во многих магазинах объявления висят, что требуются продавщицы? — спросил я. — Ведь это такое прибыльное дело.

— Эх-эх, вы не знаете, что такое продавцом работать. Иметь-то он имеет. Да как это все достается. Вот вы все думаете: продавцы-сволочи. Обманывают, обвешивают. А ведь иначе нельзя. Я-то знаю. Завотделом всю естественную убыль берет себе, ну, конечно, и с директором делится. А у нас, кстати, по нормам дается довольно большая естественная убыль на все товары. В большом магазине заведующий ежемесячно имеет на этом сотни рублей. А продавец как хочешь, так и выкручивайся. Конечно, приходится обвешивать.

— Ну, а если продавец не согласится отдать заведующему убыль? Скажет, не хочу и все. И будет по-честному работать? — спросил я.

— Не согласится?! Ну, тогда он может сразу писать заявление об уходе. Жить ему там не дадут. Что ты!… Или вот, например, приносят продавщице товар и там ящик сгущенки, аккуратно запечатанный, все как надо. Она его принимает по накладной, расписывается. А потом, когда открывает — в нем банок пяти сгущенки не хватает. Это рабочие, что грузят ящики, вынули банки, а ящик аккуратно снова закрыли. Вот как хочешь, так и выкручивайся. В торговле волчьи законы. Тут кто кого обманет — тот и живет.

Вспоминается мне еще один очень любопытный разговор, вернее обрывок разговора — начала я не слышал, а подошел в тот момент, когда санитарка объясняла одному больному, что значит слово «инакомыслящий».

— Понимаешь, инакомыслящий, — говорила она, — это значит такой человек, который думает не так как все. Он видит все не так как мы, понимает все не так, неправильно. Думает не так. Одним словом, он ИНАКОмыслящий. Понимаешь? Поэтому его помещают в больницу.

Откуда она сама этого набралась? — подумал я. От кого слышала? Неужели слово «инакомыслящий» уже из области политической перекочевало в область медицинской терминологии?

Между тем дни проходили, и мне было совершенно непонятно, почему меня продолжают держать в больнице, раз меня признали фактически здоровым. По-прежнему более всего тяготила меня невозможность побыть одному, а также отсутствие свежего воздуха. Все вокруг надоело до тошноты — обстановка больницы, постоянное безделие и шатание из угла в угол, пошлая и глупая болтовня больных и санитаров, убивающих скуку пустым «чесанием языков». Тягостным было и вынужденное общение с некоторыми больными. Больными по-настоящему. Особенно одолевал меня один графоман. Узнав, что я литератор, он при каждом удобном случае ловил меня, загонял куда-нибудь в угол и начинал подолгу читать свои стихи (если только это можно назвать стихами!). Потом он долго рассказывал мне о слежке, которую установили за ним КГБ и православная церковь (он написал однажды антирелигиозный стишок). Пристально глядя на меня блестящими глазами (этот блеск одержимости в его глазах я запомню на всю жизнь), он допытывался у меня, как сделать, чтобы стихи его напечатали. Ведь, опубликовав свои стихи, он мог бы сильно повлиять на развитие русской литературы, значительно поднять ее уровень…Послушав его полчаса, я обалдевал и мне начинало казаться, что я сам схожу с ума. Отравлял мне жизнь и больной цыган, тот самый, от смеха которого я проснулся в первое утро. Не раз он подходил ко мне в то время, как я спал, и будил меня дергая за нос (отвратительное пробуждение, надо сказать). Вступать с ним в конфликт (все конфликты здесь немедленно переходят в драку), разумеется, было нельзя. КГБ только этого и ждало от меня. Приходилось терпеть. Сильно действовали на нервы также и отвратительные сцены, которые приходилось видеть ежедневно: зайдешь, например, в туалет и вдруг видишь, как кто-то из больных с жадностью пожирает собственные экскременты или во время обеда за столом кто-то вдруг начинает биться в судорогах и блевать прямо в тарелки соседям.

Вдруг в один из дней приехал некий полковник медицинской службы комиссовать закончивших лечение солдат. Их по одному вызывали в кабинет врача. Все они очень волновались. Если комиссуют — это значит освобождение от дальнейшего прохождения военной службы. Домой, на свободу. Если нет — военный трибунал за симуляцию или умышленное членовредительство.

Неожиданно вызвали в кабинет и меня. Полковник устремил на меня строгий взгляд сквозь поблескивавшие стекла очков и спросил:

— Скажите, теперь вы уже оставили эту вашу мысль уехать за границу?

— Я оставил эту мысль как нереальную и неосуществимую, — ответил я.

— Но вам все же хотелось бы поехать в Италию, не так ли?

— Конечно. Это вполне естественное желание человека, который посвятил многие годы своей жизни изучению итальянского языка и итальянской культуры.

— Почему вы работаете почтальоном?

— У меня не было другого выхода. Я потерял свое место в Университете. А милиция начала преследовать меня как тунеядца.