Яков равнодушно пожал плечами:
— Все под богом ходим.
Но мой способ проверки частоты сердцебиения заинтересовал — он тоже просунул руку под девкино тело и сжал ей другую грудь. Пальцы у «чёрного гридня» — не чета моим — железные.
Как известно, проблемы не в прыщиках на лице, а в прыщиках вместо груди. Впрочем, и — то, и — другое — лечится. Наше совместное лечение произвело на пациентку впечатление: Варвара ещё больше вылупила глаза, резко замычала сквозь кляп и сильно задёргалась.
— А вязки не ослабнут?
— Не. Волос мокрый. Высохнет — сильнее затянет.
У меня было ещё несколько вопросов по технологии, но снова влез Аким:
— Яшка! Подь сюда! Помоги гашник развязать. Сейчас я этой подлюке целку-то порву! Уж так засуну — до самых кишок! Носом пойдёт! Чтоб знала, сучка драная, своё место! Ишь надумала — на боярина кидаться!
Что-то дед развоевался. Вроде, выпили немного. Как-то оно… неправильно.
Я поразглядывал, как «верный Яков» помогает своему господину справится с завязками на одежде, с глубоким душевным сожалением отпустил машинально разминаемую в ладони «девическую прелесть» и, вставая на ноги, потянул к себе дрючок. Который и упёр Акиму в грудь, остановив его в последний момент.
— Не дело говоришь, Аким, не по правде делаешь.
Аким изумлённо уставился на палку, упёршуюся ему в грудь. Затем гримаса злобы перекосила его лицо.
— Ты…! Ты хрен собачий…! Ты чего творишь?! Ты в кого палкой тычешь?!! Ублюдок сопливый! На отца родного…!
— Девка — моя добыча. Я — Нематову заботу решил, мне Немат её в научение отдал. Вот это (я щёлкнул по белеющей ягодице рядом с лежащей рукой Акима) — моё. И кому ей целку ломать — мне решать.
— Ты…! Бестолочь плешивая! Из-за сучки бешенной…! Ты против воли отца родного…!
— Какая я бестолочь — ты нынче видел. Я додумался, ты — нет. И в воле твоей я никогда не был. Вспомни — у нас уговор был. Равный. Добрый совет я всегда выслушаю. Но дела свои сам сделаю. И — что моё, то моё. Или словам твоим — веры нет?
Аким бешено смотрел на меня. Яков поглядывал искоса. Оружие у нас убрано, но он и кулаком может насмерть вдарить. Дальше, открыв рот от внимания, сидел кормщик. Как бы он нас на мель не загнал — совсем на реку не смотрит.
— Ну и хрен с тобой. Хочешь её первость попользовать — на, ковыряйся. С этой слизнячкой — мокрой, да холодной, да скользкой — вожжаться…
Ага. «Не очень-то и хотелось…» — я и сам себе такое частенько повторяю.
Аким, злобно фыркая себе под нос и раздражённо отталкивая Якова, пытавшегося помочь ему с одеждой, уселся на кормовую скамейку.
— Ну, давай, кажи, на что ты годен. Хвастай.
Ну, не уймётся дед! Не может он вежливо отступить. Подкалывает ещё… Факеншит! Так мне чего, показательную случку здесь устраивать?! Демонстрационное порно? А есть варианты?
Немощь в этом деле в «Святой Руси», как, впрочем, и вообще в средневековье, убивает авторитет на корню. Не можешь всегда, везде, всё, что шевелиться — значит вообще — не можешь. Быть вождём, лидером может только «муж ярый». Который как пионер — всегда.
Я пошёл на лобовой конфликт. Теперь нужно дожать. Иначе — слабак. Эту девку вот прямо сейчас, вот так публично трахнуть — моя обязанность. Феодальная повинность. Тут не мои желания — обязаловка.
Вывернуться из этой «истории» — можно только с «потерей лица».
Да и не очень-то хочется. Выворачиваться.
В ладони ещё оставалось ощущение её грудки. Маленькой, крепенькой, тёплой после моей… «проверки пульса». А вот задница… Как известно, ягодицы у женщин — самый холодный участок поверхности тела. В начале, «до того как». Потом-то… Но до «потома» ещё дожить надо. А пока — мокрое, холодное, скользкое, дёргается. Б-р-р… Так, где тут у неё что?
Вязка типа «доска в косе» и вывернутые поверх доски руки — очень ограничивали свободу её движения. Но девушка пыталась сжиматься, елозить. И выла сквозь кляп.
— Точно говорю: тебе титьку ещё искать надо. А не бабскую потаёнку. Ковырятель — …звёздоискатель.
Я обернулся через плечо на выдавшего эту сентенцию Акима: