Пример оказался впечатляющим: сперва взвыли бабы.
— Ой, беда! Боярича падучая трясёт-корёжит! Акима давайте — пущай владетель ублюдка свого угомонит!
— Не! Марану звать надо! Лекарку — срочно!
— Попа! Попа надоть! Воды! Воды святой! Бесы ж! Прям с преисподней! «И имя ему — легион»…
Домна прибежала, постояла у ворот, на мои экзерцисы глядючи. Потом внятно поинтересовалась:
— Ты вовсе с помороков слетел или так, до вечера только?
— Домна, да ты глянь какую я полезную новизну придумал!
— Охо-хошеньки… От твоих новизней… у половины баб в селище молоко пропало. Ты б хоть изредка, хоть бы и лысой головушкой, а думай.
Как-то бурно народ мой научно-технический прогресс переживает. Реакция в форме изменения удойности — мною не предусматривалась. А вот и мужики подошли, сейчас тоже выскажутся… насчёт опасности для их… яйценоскости.
Мужики повели себя на удивление спокойно. Ивашко, конечно, мне в глаза позаглядывал, голову потрогал, насчёт «мебели» — сегодняшних стула и стола поинтересовался.
А Чарджи посмотрел-послушал, подёргал себя за чёрный чуб и, ткнув в таблицу кодов, бросил Алу:
— Выучишь. Как «отченаш». Проверю.
Кроме ханыча в обучение набежала ещё куча мальчишек. Из старшей голяди и детей беженцев — дети местных крестьян отцам помогают: корчёвка продолжается, сев не закончен, рыба на нерест пошла…
Вот и получается, что и не моей волей, а просто «силою вещей» мне на службу идут не нормальные, типичные, общераспространённые особи, а маргинальные. Хоть и дети, а — «Десять тысяч всякой сволочи».
Мне мечталось о линии оптического телеграфа типа Петербург-Варшава, 1839 год. Линия была самой протяжённой в мире, длина 1200 км; 149 промежуточных станций с высотой башни от 15 до 17 метров каждая. Передача 45 условных сигналов из Петербурга в Варшаву при ясной погоде занимала 22 минуты.
Но я реалист: Питера здесь вообще нет, из Варшавы — только три деревушки. Поэтому, после первых же уроков, загнал своих сигнальщиков на деревья вдоль реки.
Нормальный средний сигнальщик даёт 60–80 знаков в минуту. Мои — только четверть. Но скорость набирают быстро — сидят на верхотуре и матерные частушки друг другу посылают.
Теперь селяне задёргались:
— Кикиморы на дерева позалезали, рукавами машут — порчу насылают.
Один чудак смелый полез бесов с дерева снимать, с крестом и дубьём. Пришлось проводить разъяснительную работу. Хрысь так и сказал:
— Боярич опять чертовщиной балуется. На непотребство — не смотреть. А кто заглядится — сам будет так трястись. На кирпичах. До полного… излечения.
Ну и правильно: связь — дело серьёзное, непрофессионалам туда, как в домик Кролика — «Посторонним В».
Лёд на реке снесло весь, пошли щучьи игрища. Во всех направлениях над водной гладью группами толклись спинные плавники. Самочка и 2–4 самца. Все непрерывно двигаются и трутся об окружающие предметы. Похоже на танцы в армейском клубе.
Потом — собственно икрометание.
После чего — все самцы разбегаются в разные стороны, а самка с громким плеском выпрыгивает из воды. От восторга, наверное.
Карась мечет икру, когда вода прогрета до 17–18 градусов, карпу нужно 18–20, лещу 12–13, а щуке достаточно от 3 до 6 градусов. Через 2–3 дня основная масса икры ляжет на дно. Пока вода холодная — в ней ещё хватает кислорода. А когда придонный слой прогреется — икра погибнет. Поэтому щуке нужно успеть — отметать своё сразу после ледохода.
В моё время щуку на нересте даже из дробовиков бьют. Здесь — острогой и молотком. Живучие они — пока молотком голову не разобьёшь — дёргаются. Так гладиаторов в древности киянкой добивали: целые коллекции черепов с квадратным отверстием на маковке на кладбищах при стадионах древнеримских городов.
3-5 полупудовых метровых «брёвнышек» из каждой лужи, промоины, протоки… Вся река неделю кушает щуку.
На пригорках уже пахота пошла.
«Сеешь в грязь — будешь князь» — народная агротехническая мудрость для Северной и Средней России.