Тайная жизнь растений : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это сосна, — бесстрастно произнес он, — высокая, с широким стволом и толстой корой. Но приглядись внимательней. Рядом с сосной другое дерево. Оно будто держится за сосну и напоминает стройную, милую, тихую девушку с нежной смуглой кожей, видишь?

— Что? — Я ничего не мог различить в темноте, но чувствовал, что должен хоть как-то реагировать на его слова. Что же все-таки влечет его сюда?

— Стиракс, — коротко сказал брат.

Я повторил за ним название. В первый раз слышу такое — само собой, я и представить себе не мог, как это дерево выглядит. По словам брата, стиракс находился где-то совсем рядом, прямо перед нами, но различить в темноте растение с диковинным названием было невозможно. Брату дорога была знакомой, и дерево это он видел часто в отличие от меня. Мне нечего было ему сказать. И брат не мог не понимать этого. Но разве мог он в тот момент заботиться обо мне? Он говорил будто не со мной, а сам с собой.

— Изящный ствол напоминает обнаженную фигуру стройной девушки. — У него заплетался язык, как у пьяного. — На ветвях распускаются восхитительные белые цветы. Сейчас май, и дерево скоро расцветет. Оно стоит, будто склонив голову, — все в белых цветах, похожих на серебряные колокольчики. Когда стоишь под деревом, кажется, что слышишь их звон.

Его голос разрезал темноту ночного леса, как якорь разрезает толщу морской воды. Я не мог вмешаться: говорить мне было нечего, да и не хотелось. Я был просто благодарен ему за то, что он разрушил колдовскую атмосферу леса Гензеля и Гретель.

Он продолжал говорить, будто бросая слова в темную пучину:

— А что случилось со стройным, нежным растением? Оно обвилось вокруг огромного, толстого ствола сосны. Как? Загадка природы. — Он коротко вздохнул.

«О чем речь?» — недоумевал я. Не могу сказать, что совсем не догадывался, зачем он говорит все это (например, мне приходило в голову, что он, возможно, нуждается в некоей логике, которая могла бы оправдать его состояние), но догадки так и оставались догадками. И главное, я никак не мог разглядеть то дерево, похожее на смуглую, стройную девушку. Хотя нет, это, конечно, было не главное. В тот момент я почувствовал, что ручка инвалидной коляски слегка трясется у меня в руках. Это из-за того, что у брата дрожат плечи. То есть… Не сами же по себе они дрожат. Он плакал — рыданья сотрясали его, и это заставляло подрагивать коляску.

— Куда мне деться с этим позором, с этой бедой, которая внутри меня самого? — голос брата тонул в темноте ночного леса, где, обвившись вокруг сосны, притаился стиракс. Его слова отчетливо доносились до меня, но я делал вид, что не слышу.

— Надо как-нибудь прийти посмотреть на этот стиракс, когда будет светло. — Я пытался говорить, как ни в чем не бывало, но у меня вдруг будто ком в горле встал. Я пытался сделать вид, что откашливаюсь, что просто першит в горле. Получилось неестественно, притворщик из меня никудышный. — Ладно, поехали. А то страшновато здесь.

Не дожидаясь от брата ответа, я повернул коляску и покатил ее по глинистой желтоватой дороге, от которой исходило тусклое, едва различимое свечение. Я чувствовал по вздрагиванию ручки, что брат продолжает всхлипывать, но притворялся, что ничего не замечаю. Так и молчал всю дорогу до самого дома. И брат тоже. Опять мне вспомнились Гензель и Гретель, затерявшиеся в темном дремучем лесу.

Дома каждый направился в свою комнату, делая вид, что ничего не случилось.

7

На следующий день я снова, на этот раз в одиночестве, решил пройтись по любимой тропинке брата — вот тогда мне и пришло в голову, что было бы хорошо ему опять заняться фотографией.

Я довольно быстро прошел от входа в гробницу до самого конца тропинки. Дорога была на удивление извилистой. И очень неровной. Даже не верилось, что я довез до этого места инвалидную коляску ночью, в темноте. Здесь брат остановился и взволнованно говорил о своем необъяснимом стремлении попасть туда, в лес. Он говорил о влечении растений друг к другу так, что захватывало дух, — то ли он пытался обличить собственные страсти, то ли оправдать их. Загадка природы. Не преувеличиваю — я слушал его вчера буквально затаив дыхание.

Я и сам не знал, хотелось ли мне увидеть стройный стиракс, обвившийся вокруг сосны, или хотелось попасть в тот дремучий лес, где деревья, травы, кустарники живут как одно целое, где пещеры глубоки и темны, а если идти все дальше и дальше, то дойдешь до гигантского ясеня, подпирающего вершиной небосвод. Как бы то ни было, по тропинке я гулял один. Было около десяти утра — для прогулки или слишком поздно, или слишком рано, наверное поэтому вокруг никого не было видно.

Я прошел тропинку до конца — водопады солнечных лучей заливали лес по обе стороны от меня, но там, где я остановился, было темно. И это была не обычная темнота. Казалось, огромные тяжелые тени прячутся под ее покровом. И будто бы слышны оттуда необъяснимые, таинственные перешептывания. У меня в голове заклубился туман, и я понял почему — от леса исходят флюиды, способные заворожить любого.

И то самое дерево, стиракс, здесь. Я сразу увидел его и понял, что это именно оно, и что раньше мне никогда не приходилось видеть такие деревья. Оно и вправду впечатляло. Рассказывая о растении, брат ни чуточки не переборщил. Признаться, до сих пор я не очень-то верил ему. Я считал, что чувства и переживания прошлой ночи лишили его способности объективно оценивать реальность. Но стиракс, который был передо мной, самим своим видом доказывал обратное. Все было в точности так, как говорил брат. Растение напоминало стройное и нежное обнаженное девичье тело. Как девушка нежными тонкими руками обнимает любимого, так ветви стиракса, будто в чувственном порыве, обвивали ствол сосны. А копнуть землю — что там? Наверно, корни стиракса еще откровеннее, с еще большей страстью опутали сосну — трудно было поверить, что такое дерево и впрямь выросло здесь. У меня на душе было неспокойно как бывает, когда горячо пытаешься убедить себя, что предсказанного несчастья не случится, но пророчество сбывается.

— Стиракс! — воззвал я к дереву, как к божеству.

Не могу сказать точно, когда я подумал о фотографии, может быть, как раз в тот момент. Или раньше, и это помогло мне пройти всю тропинку до конца. Я колебался. Я не был уверен, что у меня хватит храбрости заговорить об этом с братом. Однако уже давно в его поведении не было заметно никаких признаков надвигающегося приступа, так что в тот же день после обеда я заперся в комнате, чтобы основательно поразмыслить обо всем. Ничего стоящего в голову не приходило. Никаких гарантий, что брат примет мои слова без агрессии. Тем не менее, после непродолжительного раздумья я начал склоняться к мысли, что раз уж я вступил на этот путь и взял на себя заботу о брате, придется быть терпеливым.

Вечером, прежде чем завести разговор о фотографии, я рассказал брату о том, что днем дошел до самого конца тропинки и видел дремучий лес, утопающий в тишине и полумраке, и стиракс, обвившийся вокруг сосны. Брат молчал. Ничего странного — я не стал на этом сосредотачиваться. Вместо этого я в красках расписал ему, что все было в точности так, как он говорил, — волшебно, а потом прибавил, что я сразу же узнал стиракс, как только увидел. Брат как будто невзначай ответил, что плоды стиракса обладают наркотическим действием:

— Раньше их бросали в воду как приманку для ловли рыб.

Я пропустил его слова мимо ушей и решился, наконец, сказать то, что вертелось на языке.

— Тебе не хочется фотографировать, когда видишь такое? Может, тебе опять начать? Попробуй, а?

Брат не отвечал и не смотрел на меня.

Он бросил фотографировать, потому что разуверился в своем деле. А, может быть, правильнее будет сказать, что он был наказан за стремление говорить правду, и теперь чувствовал себя преданным, будто получил нож в спину от собственного создания.

Занятие фотографией не было для него ни хобби, ни искусством. Он воспринимал это как объективную истину, как доказательство подлинности настоящей эпохи. Фотография — самый честный взгляд на происходящие события. Что попадает в поле зрения одного человека, не видится другим, то, о чем расскажет один, совершенно по-другому будет воспринято остальными — субъективность нельзя сбрасывать со счетов. Никто не может быть абсолютно беспристрастным. Любой рассказ отражает взгляд и жизненную позицию рассказчика. Фотограф выражает свои мысли, выбирая ракурс и точку съемки. И тут огромную роль играют те моральные принципы, которые формируют его взгляд и восприятие. Честность и порядочность должны определять ракурс и точку съемки. Для моего брата это было законом, поэтому он упорно не хотел рассматривать фотографию, как искусство. Сколько я знал брата, он не претендовал на то, чтобы называться художником.

Никогда не забуду. Брат всегда был на улице в ту удушливую пору, когда каждый день воздух Сеула заполнялся молочно-белым слезоточивым газом, и на улицах города стояли демонстрации. Он прилежно щелкал затвором фотоаппарата, шмыгая носом и утирая слезящиеся глаза. Вооруженные отряды полиции, теснящие забастовщиков с помощью дубинок и ядовитого газа, демонстранты, бросающие бутылки с зажигательной смесью в полицейские щиты, перекошенные лица людей, бегущих к подземному переходу, чтобы спастись от очередной порции газа, — вот что было на его фотографиях. Разорванная рубашка студента, схваченного за грудки полицейским; бойцы отряда особого назначения, дремлющие, опершись в изнеможении на стенки пассажирского автобуса; валяющиеся тут же, рядом с ними, как ненужное барахло, винтовки; груды камней, собранные девушками-студентками, чтобы преградить путь демонстрантам. Брат без конца покупал пленку, фотографировал и проявлял снимки.

Они все находились у него в комнате, можно было не выходить из дома — достаточно было зайти к нему, посмотреть фотографии, чтобы иметь четкое представление о том, что творится на улицах. Все было точнее и достовернее, чем в газетах. Снимки рассказывали о происходящем пронзительнее и четче, чем газетные тексты. Наверно, с тех пор у меня появилась манера не особенно внимательно читать газеты.