Полуночный ковбой (др. перевод): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новый знакомый Джо заговорил, и сразу стало ясно, что это надолго. Голос у него был низкий, глубокий, но с какими-то истеричными подвываниями, напоминавшими мычание холеного телка.

Он тут же сообщил, что зовут его Тоунсенд Педерсон Локки («Зовите меня просто Тони»), что родом он из Чикаго, занимается бумажным бизнесом, а в Нью-Йорк приехал на съезд предпринимателей, «ну и, конечно, повеселиться чуть-чуть, черт возьми», — добавил он с видом человека, принявшего твердое решение.

— Сегодня мой первый вечер в Нью-Йорке, и я подумаю, что какой-то злой дух решил омрачить все десять дней, которые я намерен пробыть здесь, если вы не согласитесь сегодня поужинать со мной. Пожалуйста! Это очень важно для меня. Согласны? Соглашайтесь, прошу вас.

Джо почувствовал, что особого согласия и не требуется: он едва успел слегка кивнуть, как толстяк чуть ли не волоком потащил его по Сорок второй улице. Тони не умолкал ни на секунду. Он принадлежал к тому типу болтунов, которым нужны слушатели, а не собеседники. Он, словно бабочка, порхал от темы к теме: Чикаго, еда, мамочка, съезд, Нью-Йорк, человечество, ковбои, желание развлечься, снова мамочка, Дикий Запад, рестораны, религия, Мичиган Авеню, искусство беседы. («Что мне в вас нравится, так это то, что вы — превосходный собеседник», — заявил он. Джо широко раскрыл глаза и в изумлении кивнул.)

— Где бы вы хотели поужинать? Выбирайте любой из ресторанов Манхэттена. Да что там, любой на Восточном побережье, если у вас есть любимое местечко, где-нибудь в Нью-Джерси, на Лонг Айленде или даже в Филадельфии, мы возьмем такси. Говорите же! «Шамбор»? «Лу»? Ваш костюм не имеет значения, меня там все знают. Я скажу, что вы с родео, в Нью-Йорке ведь есть родео? Вид у вас вполне представительный, тем более в действительно хороших ресторанах не станут придираться из-за галстука или прочей чепухи.

— О! — Он щелкнул пальцами. — Черт возьми, вот что мы сделаем — поужинаем у меня в номере. Видите ли, в полдесятого я жду звонка. Мамочка всегда звонит мне перед тем, как лечь спать, и я обязан быть на месте. Ей девяносто четыре года, а если человек в этом возрасте звонит, чтобы пожелать вам спокойной ночи, лучше быть на месте. Согласны? Итак, едем ко мне? А ужин нам пришлют в номер. У меня очень скромный, но прекрасно обставленный номер в отеле «Европа», рядом с Девятой Авеню. Все мои богатые друзья останавливаются у «Пьера» или в «Плазе» и довольны! Они спрашивают: «Тоунсенд, почему ты, скажи на милость, живешь в «Европе»?» Но я-то знаю, да и вы, конечно, знаете, что пятьдесят лет назад «Европа» была единственным отелем на Манхэттене. Высокие потолки, мраморные ванные… Мы с вами знаем, что значит настоящий шик. — Он сжал руку Джо. — Это не просто дань моде. Вот и пришли. Поглядите!

В вестибюле парень с тонким бесстрастным, отрешенным лицом сунул Джо в ладонь листовку: «Ваш дом горит, и только Иисус сможет погасить пламя». Джо смял ее и сунул в карман.

— Взгляните, какой великолепный вестибюль, — дернул его Локки.

В вестибюле «Европы» жизнь кипела и бурлила. Один угол отгородил для себя фотограф, в другом обосновались инструкторы по спорту. Повсюду стояли автоматы для продажи леденцов, сигарет и прохладительных напитков. Кафельный пол с выбоинами недавно мыли, но наспех, так что виднелись полоски высохшей грязи. В воздухе стоял слабый запах нашатырного спирта. Коротышка-администратор с отсутствующим выражением на сером лице сидел за стойкой. Казалось, хозяева отеля наняли его потому, что ему было глубоко плевать, что за люди здешние постояльцы, когда они приходят и уходят.

Локки и Джо вошли в скрипучий, медленно ползущий лифт. Локки трещал без умолку до пятого этажа, не замолчал и в коридоре. «Центральный Парк, Гринвич Виллидж, огни реклам, миллионы приезжих со всех концов света…» Он перечислял, что больше всего поразило его в Нью-Йорке, «…полная и абсолютная свобода… как бы лучше выразиться… напор прогресса буквально во всем. Понимаете, о чем я говорю? Чувство времени в Нью-Йорке совершенно меняется. Это вам не Чикаго, хотя, знаете ли, Чикаго — это не только скотобойни. Но в Нью-Йорке каждую секунду ощущается движение вперед. Прислушайтесь! Прислушайтесь и вы услышите сами. Время — великан, марширующий по Бродвею. Разве вы не слышите его шагов?»

Они стояли у окна гостиной в номере Локки и смотрели вниз на Сорок вторую улицу. Джо слышал тот шум, которому Локки пропел вдохновенный гимн. Это был всепроникающий пульсирующий рокот, словно говор миллионов людей и рев миллионов машин слились в унисон, зазвучали в едином ритме и действительно превратились в великана, обладающего огромной силой.

— И мы с вами, — продолжал Локки, — часть этой силы, этого дыхания. Да! Вас это не волнует? Только вдумайтесь: стучит ваше сердце, стрекочет проектор в кинотеатре, ревут моторы, а все вместе… Нет, я волнуюсь даже при мысли об этом! Хотите выпить? У меня есть неплохой джин. Впрочем, если вы предпочитаете что-нибудь другое, я закажу. Может быть, ирландское виски или сакэ? Говорите, не стесняйтесь.

— Сойдет и джин.

— Это и в самом деле чрезвычайно сильное ощущение — гнул свое Локки, — чувство времени в Нью-Йорке. Однако, с другой стороны, нельзя им злоупотреблять — выбивает из колеи. У меня, видите ли, нервы не совсем в порядке, бывают депрессии, и все они связаны с моим ощущением времени. Например, в Чикаго мне частенько представляется, будто время остановилось двадцать лет назад. А все, что было потом, — просто плод дурацкой ошибки. Ну, разве это не патология? Par exemple [11], в такие минуты мне кажется ужасной нелепостью, что где-то в мире существует седой старик — вы его видите сейчас перед собой. На самом деле его нет! Просто была война, был черноволосый мальчик в солдатской форме, красивый, как Бог, и ему было суждено погибнуть на войне! А он не погиб. Кто-то глупо ошибся там, на небесах, и я все еще жив. Забавно, правда? Ладно, что я о себе, да о себе. Весь вечер не даю вам рта раскрыть. Вот джин. А теперь расскажите про себя, как там живется на Западе, как ваш скот? Но сначала я кое в чем признаюсь. Запад увлекает меня до чрезвычайности, это царство прерий и романтики, перекати-поле и коровьих шкур. Даже если бы вы не были таким замечательным юношей — а я знаю, вы такой, я это сразу понял, у вас тонкий, чувствительный нестандартный ум, — но даже если бы вы не были таким, я бы все равно почувствовал, что между нами есть… есть… — Локки поводил ладонью около сердца, будто оно было магнитом, способным притянуть нужное слово, — есть rapport [12].

Он протянул ладонь к Джо, словно в ней лежало пойманное слово.

— Я бы это почувствовал просто потому, что вы с Великого Запада. И мамочка тоже так думает, можете мне поверить, она бы сразу полюбила вас, и когда она позвонит, — он посмотрел на часы, — в половине десятого, я попрошу вас подойти к телефону и сказать: «Привет, Эстелла, я…», как вас зовут?

— Джо.

— Значит, скажете: «Привет, Эстелла, я — Джо. Ваш Тоунсенд — славный парень». Ну, или что-то в этом роде. Я вас сначала представлю, скажу, что вы — ковбой, она будет в восторге. Ей девяносто четыре, но какой ум! Острый, как бритва! Хотите, расскажу, что я устроил на ее день рождения? Впрочем, что это я? Вы же мамочку и в глаза не видели, так что вряд ли вам будет интересно…

— Да нет, валяйте, послушаю.

Джо даже порадовался, что его новый приятель болтает без умолку. Ему надо было собраться с мыслями. У Локки явно водились денежки, не миллионы, конечно, но и не гроши. Джо догадывался, почему Тони выбрал именно этот отель, хотя мог бы жить в местечке и почище: здесь всем было наплевать, извращенец он или нет.

Они сели, Джо — на кушетку, Локки — на мягкий стул. Сколько же он еще будет трепаться, гадал Джо, пока в конце концов не подойдет к кушетке, не положит ему руку на колено… ну, и так далее. И как тут лучше себя повести? Прямо, без обиняков, заговорить о плате? Или просто намекнуть, дескать, не могли бы вы оказать такую любезность… Джо решил, что Локки в общем-то парень симпатичный, но старался об этом не думать. Дело есть дело.

— …А там стоял струнный квартет. Представьте, почтенная леди сидит в постели, покрывало бледно-голубое и все в кружевах, волосы мелко завиты — я сам ее причесываю два раза в неделю, а у ног ее — венский струнный квартет играет «С днем рожденья…». — Тут Локки заголосил: «С днем рожденья, Эстелла, с днем рожденья тебя-a!» Боже мой! — В ярко-синих глазах блеснули слезы. — А ведь предыдущим вечером они играли Бетховена, и их слушали две с половиной тысячи людей! Это и был мой подарок мамочке. Чем же еще порадовать женщину, которая старше, чем само время? В ней весь смысл моей жизни. Все говорят: как ты добр к ней! Чепуха, отвечаю я им, я добр сам к себе!

Последние слова Локки произнес с силой, почти яростно. Потом наклонился к Джо и продолжал уже спокойно:

— Я поясню: у мамочки редчайший дар понимать своих ближних. Возможность быть рядом с ней стоит любой жертвы. Поймите меня правильно, я вовсе не желаю ее расхваливать, лишь отдаю должное, хотя и может показаться, что я сильно преувеличиваю. Поэтому я обычно не говорю на эту тему, молчу, как рыба, ибо знаю, что обычный, заурядный человек не в состоянии постичь вершины возможностей человеческого духа и не может… Вот, кстати, я уж отвлекусь, мне частенько говорят… ох уж мне эти ограниченные люди, просто грустно делается… так вот, даже близкие друзья мне говорят, что у нас с мамочкой ненормальные отношения. И знаете почему? Потому что я, видите ли, до сих пор не женат. Ну и что, я и не хочу, да и почему я обязательно должен жениться?

После этой тирады Локки умолк и, казалось, забыл о своем госте. Уставясь куда-то за спинку кушетки, он нахмурился и стиснул зубы. Потом неожиданно вспомнил о стакане, который все еще держал в руке, и так быстро поднес его ко рту, что добрая половина содержимого пролилась на брюки. Локки смущенно улыбнулся, стряхнул капли со штанин, провозгласил тост «За Дикий Запад», выпил и снова затрещал, как пулемет.

— Знаете ли, в свое время я серьезно подумывал о женитьбе, но мы живем в такую эпоху, когда чувствам доверять нельзя. На старые, добрые человеческие чувства теперь налепили эти жуткие ярлыки, прямо патология какая-то: верность — значит просто деваться некуда, долг — реализация подсознательного чувства вины, а любовь — вообще что-то вроде комплекса. Вам бы Эстеллу послушать, вот кто по-настоящему понимает! А всю эту ерунду я не от психиатров слышал, нет, а от своих близких друзей. Но разве может интеллигентный человек так грубо судить об интимной жизни своего ближнего? Вот вы бы смогли, например? Разумеется, нет. А теперь я вам скажу, что думает по этому поводу настоящий специалист. Его гонорар — пятьдесят долларов в час, так что судите сами. И вот, он считает, что у нас с мамочкой все очень хорошо. А почему? Да потому, что в наших отношениях есть смысл! Все очень просто. Идеал каждого сына — навсегда сохранить любовь матери. Мне это удалось, я воплотил идеал в своей жизни. Конечно, здесь тоже есть проблемы, например, то, что она умрет раньше меня. А может быть, и нет! Да-да, самое лучшее в мамочке то, что она не умрет!

Локки ударил кулаком по спинке стула.

— Воистину не умрет. Такие женщины, как мамочка, не поддаются смерти, они всеми силами держатся за бытие. Они гонят смерть от себя, ибо слишком любят жизнь, чтобы так просто отказаться от нее. На это нужно большое мужество. Таким мужеством обладали переселенцы, когда двигались на Запад в своих крытых фургонах. Это было время, когда женщины типа моей мамочки направляли и ободряли мужчин, заботились о них. Вот потому-то мы смяли и покорили дикие племена. Вы только представьте себе — и это я не для красного словца говорю, в этом как раз вся суть — мамочка в крытом фургоне приехала в Миннесоту. Сейчас вы поймете, почему я обращаю ваше внимание именно на этот факт: за время ее жизни наша страна прошла путь от первых пионеров до полного процветания, которое окружает нас сегодня. Мы с вами, Джо, сейчас собираем урожай в этом райском саду. А семена бросили в землю именно те женщины, да-да, они. Мы все им обязаны, вся наша цивилизация, мельчайшая ее часть — творение их рук. И они не просто сделали свое дело. Учтите также и темпы! Милый юноша, за всю историю человечества ни одна страна не добилась прогресса столь быстро, не прошла от уровня дикарей до высшей ступени цивилизации столь стремительно и легко. И в этом их заслуга. — Локки застенчиво показал на фотографию Эстеллы. Старушка благосклонно приняла комплимент.

— До чего мила! Вылитая покойница королева Виктория! Наш загородный дом выстроен в викторианском стиле, везде розовое дерево и алый бархат. Мы живем в великолепной башне с видом на озеро. Вот где подлинный шик, настоящее изящество! Когда мамочка пожелает, я везу ее в театр или на концерт в инвалидной коляске. Правда, мамочка? — обратился Локки к фотографии. Затем послал ей воздушный поцелуй и заявил, что пора бы и поужинать.

Дальше был долгий разговор по телефону. Дежурный клерк разъяснил Локки, что ресторана в отеле нет, а тот настырно талдычил, что здесь какая-то ошибка и ресторан обязательно должен быть, потому что есть очень хочется.

[11] Например ( фр.).

[12] Связь, взаимная близость ( фр.).