– Да… Да… Она, как Дон-Жуан, все ищет лицо человеческое… Ищет и не находит… Она бродит по свету, как сомнамбула: как будто бы суждено ей искать, искать, искать – вечно искать…
– Ах, какой романтизм, Дробовский!
– Нет, это все правда… И не надо смеяться: в Дон-Жуане есть всегда что-то опасное и тревожное… И она, как Дон-Жуан, всегда мечтает о том, чего нет.
– Все это сложно и как-то запутанно, Дробовский. У меня голова начинает болеть.
– Простите меня, – почти вскрикнул Дробовский, крепко сжав мне руку, – прощайте. Я, кажется, наговорил лишнее.
Дрожащей рукой он надел шляпу и торопливо вышел.
V
Я сидел на краю высокого крутого берега и писал этюд моря. Мне посчастливилось найти такой зеленый тон, о каком я давно мечтал… Когда я удачно работаю, сердце у меня сильно бьется, как от вина, и в ногах у меня бывает такое ощущение, как будто я их погружаю в теплую воду.
Я улыбался, насвистывая марш из «Кармен», и думать забыл о зеленоглазой незнакомке и ее любовнике.
Неожиданно меня кто-то назвал по имени. Я обернулся. Это была Кетевани Георгиевна.
– Я помешала вам? – спросила она робко и застенчиво.
– Нет, нет, – пробормотал я, тайно огорчаясь, что уже нельзя будет дописать этюд.
Кетевани Георгиевна села на траву и обхватила колени руками.
Я взглянул на нее, и во мне снова возникло то острое, беспокойное и сладостное чувство, какое я испытал, когда в первый раз увидел ее серо-зеленые глаза. Я положил кисть и палитру и сел рядом с нею.
– Кетевани Георгиевна! – сказал я, беря ее за руку, – вы необыкновенная! Вы странная… Простите, что я так прямо и так нескладно говорю, но я не могу иначе. Я хочу сказать… Я хочу сказать… Ах, это так трудно выразить… Вы как-то влияете на меня… Я кажусь вам смешным и наивным? Да?
– Почему наивным? Нет… Нет, – сказала она, устремив на меня свои непонятные глаза.
– Вы влияете на меня. Я не знаю, что это такое. Не влюблен ли я в вас? Нет, нет… Я не знаю. Я в это не верю. Ведь вот я признаюсь вам: мне не хотелось оторваться от работы, когда вы пришли. И я не думал о вас. А сейчас, если вы уйдете, я буду чувствовать себя несчастным.
Кетевани Георгиевна тихо и радостно засмеялась.
– Ах, дайте мне ваши губы! – прошептал я.
– Не надо! Не надо, – сказала она, слабо меня отстраняя и полуоткрывая свой рот.
Я обнял ее и стал целовать.
Потом, лежа на траве у ее ног, я говорил, сжимая ее пальцы:
– Вы так явно неестественны, что это уже перестает быть фальшивым. Вы откровенно говорите неправду и не хотите, чтоб вам верили.
– Да, не хочу.
– Когда я целовал вас, вы шептали: люблю… Но ведь это неправда, неправда…
– Да, неправда.
– Нет, вы не женщина.
– Я – Морская Царевна.
Неожиданно она встала и торопливо простилась.
– Прощайте, прощайте… Это ничего. Это так. Не думайте обо мне. Это пройдет.