Но амбиции были и у нас. Да, сэр, были. Оттянуть призыв в армию и окончить колледж. Жениться, заделать ей ребенка, и пусть твоя и ее семья помогают вам, пока ты будешь укреплять свое положение студента, пользующегося отсрочкой. Получить работенку, считающуюся у призывных комиссий престижной, например в какой-нибудь ракетной фирме. Еще лучше стать аспирантом (если твоя или ее семья имеют нужные средства), сделать еще одного ребенка, полностью оставить призывную комиссию в дураках, тем более что докторская степень — прямая дорога к продвижению по службе, к высокой зарплате и к обеспеченной старости.
Ну, а если нет беременной жены с богатыми родичами, так сойдут и «4-F» [9]. Неплохо, например, иметь проколотые барабанные перепонки, а еще лучше — аллергию. У одного из моих соседей была ужасная астма, продолжавшаяся до его двадцатишестилетия. И это вовсе не лажа: у него была аллергия на призывную комиссию. Еще одно недурное средство спасения — убедить военного психиатра, что твои закидоны больше подходят для министерства иностранных дел, чем для армии. Чуть ли не половина моего поколения состоит из лиц, непригодных для службы в строю.
Все это меня не удивляет. Есть старинная картина, на которой изображены сани, мчащиеся сквозь зимний лес, а за ними гонятся волки. Время от времени люди хватают одного из седоков и кидают волкам. И вот все эти льготы — от отсрочек призыва и «альтернативных служб» до разного рода выплат и преимуществ ветеранам — все они весьма похожи на ту картину, где большинство сбрасывает меньшинство волкам, чтобы самим продолжать стремительную гонку за гаражом на три машины, бассейном и надежным обеспечением после ухода от дел.
Но не думайте — я-то сам тоже не святой. И мне тоже нравятся гаражи на три машины. Вот только моя родня не смогла протащить меня через колледж. Мой отчим служил уоррент-офицером [10]в ВВС, и его содержания хватало разве что на обувку и одежку для собственных ребятишек. Когда отчима перевели в Германию — как раз за год до моего перехода в последний класс — и мне пришлось поселиться с родной теткой со стороны отца и ее мужем, нам, то есть мне и отчиму, сразу полегчало. В финансовом отношении, правда, лучше мне не стало, так как мой дядюшка выплачивал алименты своей первой жене, что, учитывая калифорнийское законодательство, делало его положение не лучше положения негра на плантации Алабамы до начала Гражданской войны. Сам я получал 35 долларов в месяц как «несовершеннолетний иждивенец умершего ветерана» (а это совсем не то, что «осиротевший в результате войны». Там пенсия куда выше). Мать была уверена, что смерть отца последовала в результате ранений, но у администрации по делам ветеранов были другие соображения, так что я был всего лишь «несовершеннолетним иждивенцем умершего ветерана».
Разумеется, мои 35 долларов в месяц отнюдь не восполняли тот ущерб, который я наносил продуктовой корзинке моей родни, и считалось, что когда я окончу школу, то сразу перейду на подножный корм. Под ним подразумевалось вступление в армию, но у меня были свои планы. Я играл в футбол и закончил последний класс с рекордным для школ Центральной Калифорнийской долины числом прорывов к воротам противника, а также со сломанным носом, что позволило мне осенью получить место на первом курсе местного колледжа, равно как и работенку «прислуги за все» в его гимнастическом зале со ставкой на 10 долларов больше, чем военная пенсия, да еще с надеждой на чаевые.
Будущее казалось туманным, но ближайшая цель была ясна: ногтями и зубами зацепиться за этот шанс получить специальность инженера. Всячески избегать женитьбы и армии. После окончания колледжа найти работу, гарантирующую освобождение от призыва. Накопить деньжат и получить степень по правоведению, так как еще в Хомстеде, штат Флорида, мой учитель говаривал, что инженеры делают деньги, но большие деньжищи и должности боссов достаются адвокатам. Так что я намеревался сорвать куш в этой игре. Да, сэр, намеревался. Я бы сразу предпочел правоведение, да беда в том, что такого факультета в моем колледже не было.
Однако в конце моего второго года обучения футбол в колледже накрылся. Футбольный сезон не задался — ни одной победы. И хотя «Флэш» Гордон [11](такую кличку я приобрел в спортивных кругах) занял отличное место по многим показателям, но, тем не менее, и я и тренер оказались без работы. О, разумеется, до конца года я продолжал крутиться среди баскетболистов, фехтовальщиков и бегунов, но старшекурсник, ответственный за формирование команд, не был заинтересован в баскетболисте ростом всего лишь шесть футов и один дюйм. Этим же летом мне исполнился 21 год, что означало прекращение моего военного пенсиона в 35 долларов. Поэтому сразу же после Дня Труда мне пришлось отступить на заранее подготовленные позиции, то есть сделать тот телефонный звонок, о котором я уже говорил вначале.
Я рассчитывал провести год в ВВС, а затем выдержать конкурс в Академию ВВС, чтобы стать космонавтом и знаменитостью, если уж не удалось сделаться толстосумом. Но то ли ВВС набрали свою квоту, то ли еще что, а только я оказался в пехоте, причем так быстро, что еле успел собрать вещички. Тогда я решил заделаться самым лучшим помощником капеллана во всей пехоте и постарался, чтобы в числе моих талантов в бумагах было указано умение печатать на машинке. Если бы требовалось мое мнение, то я бы выбрал службу в Форт-Карсоне, где аккуратно печатал бы документы в двух экземплярах и учился на вечернем отделении.
Но разумеется, моего мнения никто не спросил.
Вы были когда-нибудь в Юго-Восточной Азии? По сравнению с ней Флорида — самая что ни на есть распроклятая пустыня. Куда ни ступишь — чавкает болото. Вместо тракторов там буйволы, а кусты полны насекомых и стреляющих в тебя туземцев. Впрочем, это была вовсе не война и даже не полицейская акция. Мы считались «военными советниками», но военный советник, убитый четыре дня назад, в жару воняет точно так же, как труп на всамделишной войне.
Меня произвели в капралы. Меня производили семь раз. Каждый раз в капралы.
Мне недоставало правильного отношения к делу. Именно так выразился мой ротный. Мой отец был морским пехотинцем, мой отчим — летчиком. А мои стремления ограничивались должностью помощника капеллана, но обязательно на родине. Что касается пехоты, то от нее меня просто тошнило. Ротный тоже пехоту не уважал. Он был первым лейтенантом и никак не мог пробиться в капитаны, так что каждый раз, как только он начинал по этому поводу метать икру, капрал Гордон терял свои лычки.
Последний раз я их лишился за то, что сказал ротному, будто обращусь к своему конгрессмену с просьбой выяснить, на каком основании я стал единственным в Юго-Восточной Азии солдатом, который вместо того, чтобы вернуться домой в положенное время, останется в армии до пенсионного возраста. Это так взбесило ротного, что он не только разжаловал меня, но и бросился в атаку, стал героем и тут же скончался. Тогда я и заработал этот шрам на сломанном носу, поскольку тоже совершил геройский поступок и наверняка получил бы орден Чести [12], будь у меня свидетель.
Пока я отлеживался в госпитале, меня решили демобилизовать.
Майор Йан Хей в книге «Война и конец войны» так описывает структуру военной организации: вся военная бюрократия подразделяется на департамент Путаницы, департамент Издевательства и департамент Добрых Волшебниц. Именно на два первых приходится львиная доля военного делопроизводства, тогда как третий — очень маленький и состоит из чинуши женского пола, преимущественно пребывающей в отпуске по болезни.
Когда же эта дама бывает на работе, она изредка откладывает в сторону вязанье, случайно выхватывает из лежащего перед ней списка чью-нибудь фамилию и совершает добрый поступок. Вы уже видели, как со мной обошлись департаменты Путаницы и Издевательства, но на этот раз именно департамент Добрых Волшебниц споткнулся на фамилии рядового Гордона.
Было это так. Когда я узнал, что поеду домой, как только мое лицо заживет (шоколадный братец забыл простерилизовать свое боло [13]), я попросил, чтобы меня отправили в Висбаден, где находилась семья матери, а не в Калифорнию, откуда призывался. Я не критикую шоколадного братишку, он, верно, вообще не рассчитывал на мое выздоровление и, надо думать, достиг бы своей цели, если бы не был так занят добиванием ротного, что на меня ему немного не хватило времени. Я и сам не стерилизовал свой штык, но ему на это жаловаться не приходится — он только вздохнул и опал, вроде как кукла, которой распороли набитый опилками живот. Я даже благодарен ему, поскольку он не только высыпал иначе кости из стаканчика моей судьбы, так что я попал под дембель, но и подарил мне неплохую идейку.
Он да еще лечащий врач… Врач сказал: «Ты поправишься, сынок. Но шрам у тебя останется, как у гейдельбергского студента».
Это и заставило меня задуматься… Хорошую работу получить без ученой степени нельзя, как нельзя стать штукатуром, если ты не сын или не племянник члена союза штукатуров. Но степень степени рознь. Сэр Исаак Ньютон со степенью, полученной в таком коровьем колледже, как мой, мыл бы пробирки для какого-нибудь Джо Тумбфингерса, если бы у Джо была степень из европейского университета.
Так почему бы не Гейдельберг? Я собирался выдоить досуха мои ветеранские привилегии, собирался еще с той самой минуты, как позвонил в свою призывную комиссию.
По словам матушки, в Германии жизнь очень дешева. Так, может, мне удастся превратить ветеранские денежки в докторскую степень? Герр доктор Гордон, со шрамом на лице, из Гейдельберга — это же наверняка лишние три тысячи долларов в год в любой ракетной фирме.
Черт возьми, еще пара дуэлей со студентами добавит настоящие гейдельбергские шрамы к той царапине, которой я уже обладал. Фехтование было одним из моих любимых видов спорта — еще с тех времен, когда я ошивался в гимнастическом зале своего колледжа (хотя там оно котировалось весьма низко). Есть люди, которые панически боятся ножей, штыков, шпаг — словом, всего, чем можно порезаться. У психиатров для этого есть даже специальный термин — боязнь крови. Идиоты, которые гоняют свои машины со скоростью более ста миль по дороге, где скорость ограничена пятьюдесятью, падают в обморок при виде обнаженного лезвия.
Мне это непонятно, и вот почему я жив и даже многократно произведен в капралы. «Военный советник» не может себе позволить дрейфить перед ножами, штыками и тому подобным. Он обязан с ними управляться. Я их никогда не боялся, так как был уверен, что успею сделать с противником то самое, что он намерен сделать со мной. Так всегда и получалось за исключением того случая, когда я разыграл героя, но и эта ошибка не была смертельной. Если бы я уклонился, вместо того чтобы броситься вперед и распороть противнику брюхо, он бы надвое располосовал меня со спины. А так — хороший замах у него не получился, и его огромный резак лишь задел мое лицо, когда сам шоколадный братишка уже валялся на земле, оставив мне на память весьма скверную рану, в которую инфекция попала задолго до того, как прилетели вертолеты. Боли я не почувствовал. Просто голова закружилась, и я сел прямо в грязь, а когда очнулся, то увидел фельдшера, вливающего мне плазму.
Я даже с удовольствием предвкушал ожидающие меня в Гейдельберге дуэли. Они там надевают специально подбитые ватой костюмы, защищающие тело, руки и шею, а глаза и нос прикрывают такой металлической пластинкой — так что все это не походит на встречу с марксистом-практиком в джунглях. Мне как-то пришлось держать в руках шпагу, какими пользуются в Гейдельберге: она легкая, прямая, с хорошо заточенным лезвием, но с тупым концом! Игрушка, пригодная лишь для нанесения шрамов, от которых девицы писают кипятком.
Я раздобыл карту, и что вы думаете? Гейдельберг оказался прямехонько на дороге в Висбаден. Вот поэтому-то я и потребовал отправки в Висбаден.
Врач сказал: «Ну, ты даешь, парень!» — и заверил мою подпись. Сержант медицинской службы, ведавший госпитальной канцелярией, произнес: «Ничего не выйдет, солдат». Не буду утверждать, что имела место передача денег из рук в руки, но штамп «Препровождается» канцелярия все же поставила. Товарищи по палате сошлись на том, что я кандидат в психушку: Дядя Сэм не привык предоставлять своим рядовым дармовые поездки вокруг света.
Впрочем, я и без того уже так проехался по шарику, что Хобокен [14]оказался от меня на том же расстоянии, что и Сан-Франциско, а Висбаден — так еще ближе. Однако политика требовала, чтобы демобилизованные возвращались домой именно пароходами и именно через Тихий океан. А военная политика ведь это вроде рака — никто не знает, откуда он берется, а проигнорировать его никак нельзя.
Вот тут-то и проснулся департамент Доброй Волшебницы, которая коснулась меня своей чудесной палочкой.
Я уже готовился ступить на борт корыта под названием «Генерал Джонс», следующего на Манилу, Тайбей, Йокогаму, Перл-Харбор и Сиэтл, когда пришла бумага, удовлетворявшая все мои желания и даже более того.
Мне предписывалось прибыть в штаб американских оккупационных войск в Гейдельберге на первом же подходящем для этого военно-транспортном средстве и там демобилизоваться согласно собственному желанию и статье такой-то. Неиспользованное отпускное время должно быть предоставлено или оплачено согласно статье такой-то. Вышеупомянутому надлежало вернуться в Штаты в течение 12-ти месяцев, прибегнув для этого к соответствующим военно-транспортным средствам и не предъявляя к правительству США каких-либо новых финансовых претензий.
[9] «4-F» — негодный к действительной военной службе (США).
[10] Уоррент-офицер — категория командного состава в армии США, занимающая промежуточное положение между офицерами и унтер-офицерами.
[11] Блистательный, быстрый как молния, но также и показной блеск, бахвальство (англ.).
[12] Орден Чести — высшая награда за непосредственное участие в боевых действиях.
[13] Тесак, острый длинный нож.
[14] Хобокен — порт в Нью-Джерси (Атлантическое побережье США).