— Конечно.
— Кто же это такой счастливец?
— Тот, от которого я в восторге.
Она ласково смотрит на меня, поблескивая лучистыми глазами, а мне кажется, что не от солнца, а от нее, этой худенькой, но свежей и яркой блондинки, такой простой, милой, в темно-синем костюме и желтых туфлях, на меня веет весной. Я перестаю грести, сдвинув весла вдоль бортов.
— Нет, серьезно, мисс Амелия, скажите хоть раз откровенно, — кто он такой?
— Догадайтесь.
— Не могу, хоть убейте.
— Подумайте хорошенько.
— Все равно ничего не выйдет.
— Ах, какой вы иногда бываете несообразительный, мистер Антон!..
И, заливаясь, звонко смеется, рассыпая по зыби моря веселую трель.
Мне нетрудно догадаться, что, говоря о своей любви, она намекает на меня, но я знаю еще и то, что у меня есть соперник, поджарый англичанин, приказчик из хорошего магазина, всегда щеголевато одетый и недурной собою. Родители ее видят в нем очень подходящую пару для своей дочери и в любой момент готовы дать свое согласие на свадьбу. Об этом я узнал только теперь, вернувшись из плавания, и узнал со слов ее подруги, очень болтливой девицы, познакомившейся со мной два дня тому назад. И хотя мисс Амелия, как уверяет ее подруга, любит этого англичанина только наполовину, но я уже начинаю бояться, что, сравнивая его со мною, угловатым, с мозолистыми руками, огрубевшими в тяжелой работе, она может отдать ему предпочтение. Кроме того, она несколько разочарована тем, что я еще не штурман, и, по-видимому, плохо верит в мой успех. Вот почему порою я начинаю подозревать, что, может быть, она только играет со мною, то обнадеживая, то повергая меня в отчаяние. В такие моменты становится мучительно больно, меркнет мир, рождается несносное чувство одиночества. Но это продолжается недолго, пока не засияет на ее милом лице жаркая улыбка, и снова невидимые нити, протянувшиеся от этой маленькой женщины к моему сердцу, держат его, лаская и чаруя, в нежном плену.
Сейчас, когда мисс Амелия сама заговаривает о любви, очень удобный момент объясниться с нею, но она, точно предчувствуя это, перегибается за борт ялика и смотрит в прозрачную воду, чертя рукой ее поверхность, — серьезная, о чем-то задумавшаяся.
— Давно уже нет известий от брата… — говорит Амелия, вздохнув. — Жив ли он?
Мне еще из писем ее было известно, что у нее есть родной брат Билль Браун, плавающий где-то на судах матросом.
— Что же ему сделается? Наверно, чувствует себя в море недурно.
— Боюсь, не случилось ли с ним что…
— Почему он в матросы поступил?
— С папой и мамой поссорился. Когда он кончил среднее учебное заведение, они хотели сделать из него коммерсанта. А он воспротивился и заявил, что хочет быть инженером. Произошел скандал. Билль скрылся. И вот уже пять лет не пишет ни отцу, ни матери ни слова. Он иногда бывает здесь, но никогда не заходит домой. Только переписывается изредка со мною. Я его очень люблю. Он такой умный, такой оригинальный человек!..
Морская зыбь, похожая на усталые вздохи, медленно покачивает нас, поднимая и опуская наш ялик.
Амелия смотрит на гавань, откуда, давая гудки, выходит громадный, в несколько этажей, пассажирский пароход, и, точно вспомнив о чем-то, говорит:
— Мой отец англичанин, а мать француженка. Он увез ее из Алжира. Обманом взял. Хочется, чтобы и меня кто-нибудь увез далеко-далеко — на край света. Меня всегда куда-то тянет. В особенности когда я вижу уходящие корабли.
Для меня это новость, так как раньше о ее родителях я знал только то, что они содержат фруктовую лавку, едва сводя концы с концами.
— Предоставьте, мисс Амелия, это мне сделать.
— С удовольствием. Только возьмите меня обманом.
— Ну, кто вас обманет, тот и трех дней не проживет.
Она призывно смеется, увлекая меня всей силой молодой жизни.
— А все-таки я попробую. Только дайте мне сначала сделаться помощником капитана. Тогда легче будет вас увезти.
— Да, но когда вы еще сделаетесь!
Сомнение для меня обидно.