На полях своей докторской диссертации он рисовал человеческие лица. В этом было нечто важное, о чем он, казалось, забыл. Видеть механику и большую игру и не забывать человеческих лиц. Может быть, дело было в этом?
Было необходимо это вытеснить. Поэтому маленький логичный пастор сформулировал ему другую проблему. Это была проблема вечности, существует ли она, и он с благодарностью протянул этому маленькому пастору руку и принял подарок.
И при этом он избавился от того, другого вопроса, который был самым страшным. И он испытывал благодарность.
Пастору Мюнтеру предстояло посетить Струэнсе в тюрьме двадцать семь раз.
Во время второго посещения он сказал, что узнал, будто Струэнсе точно будет казнен. При этом возникают следующие интеллектуальные проблемы. Если смерть означает полное уничтожение — ну, тогда так тому и быть. Тогда не существует ни вечности, ни Бога, ни небес или вечной кары. Тогда не имеет значения, как Струэнсе будет рассуждать в эти последние недели. Поэтому, primo: Струэнсе следует сосредоточиться на единственной возможности, а именно, что существует жизнь после смерти, и, secundo: исследовать, какие существуют способы извлечь из этой возможности наилучшее.
Он смиренно спросил Струэнсе, согласен ли он с этим анализом, и Струэнсе долгое время сидел молча. Потом спросил:
— А если так, будет ли пастор Мюнтер приходить достаточно часто, чтобы мы смогли совместно проанализировать эту вторую возможность?
— Да, — сказал пастор Мюнтер. — Каждый день. И каждый день надолго.
Так было положено начало их беседам. И так было положено начало истории обращения Струэнсе в другую веру.
Более двухсот страниц документа об обращении состоят из вопросов и ответов. Струэнсе прилежно читает свою Библию, находит проблемы, хочет получить ответы, и эти ответы получает. «Но скажите мне тогда, граф Струэнсе, что же кажется вам в этом отрывке возмутительным? — Ну, когда Христос говорит своей Матери: Жено, что мне за дело до Тебя, то это все же жестокосердно и, не побоюсь этого слова, возмутительно». И далее следует очень подробный анализ пастора, делается ли он прямо тут же для Струэнсе или составлен заранее, неясно. Но существуют многочисленные страницы с подробными теологическими ответами. То есть, короткий вопрос и подробный ответ, а в конце дня и записи протокола — заверение, что граф Струэнсе теперь понял и полностью осознал.
Краткие вопросы, длинные ответы и завершающее взаимопонимание. О политической деятельности Струэнсе — ни слова.
Признание было опубликовано на многих языках.
Никто не знает, что было сказано на самом деле. Пастор Мюнтер сидел там, день за днем, склонившись над своими записями. Потом все это будет опубликовано, и получит широкую известность: как повинная знаменитого вольнодумца и просветителя.
Писал все это Мюнтер. Потом, прежде чем текст публиковался, его оценивала вдовствующая королева, кое-что меняла, и правила некоторые части.
После этого давалось разрешение на его печатание.
Юный Гёте был возмущен. Возмутились и многие другие. Не самой переменой веры, а тем, что ее добились под пытками. Хотя это и было неправдой, и он никогда не отрекался от своих просветительских идей; но, похоже, он с радостью бросился в объятия Спасителя и спрятался в его ранах. Хотя говорившие об отступничестве и ханжестве, выжатых под пытками, едва ли могли представить себе, как это происходило: со спокойным, анализирующим, негромким, участливым пастором Мюнтером, который на своем мягком, мелодичном немецком языке — на немецком, наконец-то, в конце концов, на немецком! — разговаривал с ним, избегая трудного момента, почему он потерпел в этом мире неудачу, и говорил о вечности, что было легким и щадящим. И все это на том немецком языке, который временами, казалось, возвращал Струэнсе к исходной точке, надежной и уютной: которая включала университет в Галле, и мать с ее наставлениями и набожностью, и письмо отца, и то, что они узнают, что он теперь обрел покой в ранах Христа, и их радость, и Альтону, и кровопускание, и друзей из Галле, и все, все то, что теперь, казалось, было потеряно.
Но что когда-то существовало и что воскрешалось в эти дни сидящим перед ним на стуле пастором Мюнтером, в этом ледяном, кошмарном Копенгагене, который ему вообще не следовало посещать, и где теперь только многочасовые логично построенные интеллектуальные теологические беседы могли освободить Молчуна, врача из Альтоны, от того страха, который был его слабостью, а под конец, возможно, и его силой.
3
Приговор Струэнсе был подписан комиссией в субботу 25-го апреля.
Обоснованием было не то, что он предавался блуду с королевой, а то, что он целенаправленно работал на удовлетворение своих властных амбиций и упразднил совет министров, и что по его вине Его Величество, всегда искренне любивший свой народ, утратил доверие к своему совету, и что Струэнсе затем создал целую цепь, включавшую насилие, корыстолюбие и презрение к религии, морали и добрым обычаям.
Ни слова о неверности, лишь туманная формулировка: «не считая злодеяния, в результате которого он является виновным в преступлении против Его Величества самого высокого порядка». Ни слова о душевной болезни Кристиана.
Ни слова о малышке. Но все же «crimen laesae majestatis», преступление против Его Величества, «самого высокого порядка». Мера наказания была сформулирована согласно первому параграфу 4-й главы 6-й книги датского законодательства:
«Граф Иоганн Фридрих Струэнсе должен, в качестве им самим заслуженного наказания и для примера и предостережения другим, его суждения разделяющим, быть признан преступившим законы чести, жизни и имущества, и быть лишен графского и всех других пожалованных ему титулов; его графский герб должен быть сломан палачом; далее Иоганну Фридриху Струэнсе следует живому отрубить его правую руку, а потом и голову; его тело должно быть расчленено и растянуто на колесе, а голова и рука должны быть насажены на шест».
Бранд получил такую же меру наказания. Рука, голова, расчленение, выставление частей тела.
Причина его приговора была, однако, совершенно иной; причиной его смертного приговора и форм казни стало то странное происшествие с указательным пальцем.
Он покушался на персону короля.
Через сутки, вечером 27 апреля, приговор должен был утверждаться королем Кристианом VII. Его подпись была необходима. Это вызывало большое волнение, существовал риск помилования. По этой причине Кристиана усиленно занимали, его словно бы хотели изнурить, оглушить церемониями, или, по обычаю, ввести в мир театра, где все действия, а особенно смертные приговоры, не имели отношения к реальности.
Вечером 23 апреля был дан большой маскарад, на котором король и вдовствующая королева соблаговолили лично принимать всех приглашенных. 24-го был концерт в Датском театре, в присутствии королевской семьи. 25-го был вынесен приговор Струэнсе и Бранду, а вечером король посетил оперу «Адриан в Сирии»[27]. 27-го короля Кристиана — согласно свидетельствам, в полном изнеможении и сильном смятении, — привезли вместе со всем двором на ужин в Шарлоттенлунд, откуда он вернулся в семь часов вечера, подписал приговоры и сразу же был снова увезен в театр, где он в полудреме или почти сквозь сон, прослушал какую-то итальянскую оперу.
Опасения, что король может их помиловать, были очень велики. Всех волновала возможность контрпереворота, при котором могло бы полететь множество голов. Беспокойство по поводу вмешательства других держав, однако, улеглось, когда 26 апреля прибыл курьер из Санкт-Петербурга с письмом к датскому королю.
Письмо внимательно прочли.
[27] Опера Джованни Батиста Перголези (1734).