Словно бес вселился в Диего, с тех пор как он вступил в должность, что-то в нем появилось непреклонное, холодное, враждебное, и со временем жители деревни стали его побаиваться.
Хосе был одним из немногих, кто не спасовал ни перед его воинственными замашками, ни перед выставленным напоказ оружием, ни перед его луженой глоткой, выпаливавшей автоматными очередями слова. Одним из немногих, кто давал понять всем своим поведением, заходя в мэрию, чтобы позвонить сестре Франсиске, что пришел он за новостями, а отнюдь не за его приказами. Ибо мой брат, милая, никогда не… дрейфил, подсказываю я, ты меня смешишь своими немысленными словами, говорит моя мать.
Диего принимал его с продуманной холодностью, или, вернее, с тем холодным воодушевлением, которое, надо полагать, считал свойственным вождям, изъяснялся лапидарными фразами, как, по его мнению, должны изъясняться вожди, и выказывал качества, которые полагал неотъемлемыми качествами вождей: нетерпеливость, немногословность и неизменно желчное настроение.
Расположившись в кабинете бывшего мэра, где был повешен по его приказу гигантский портрет Сталина, Диего, несмотря на старательно сохраняемый грозный вид, с явным наслаждением снимал телефонную трубку (бюрократический оргазм, так называл это Хосе, говорит моя мать), ибо мэрия была единственным местом в деревне, связанным с телефонной станцией, и только оттуда можно было позвонить: неопровержимая примета власти.
На тот момент (был октябрь 36-го и брак с Монсе еще не стоял на повестке дня) его отношения с Хосе достигли такого накала, что в деревне уже поговаривали: Все это добром не кончится.
В одно ноябрьское утро, когда они вдвоем завтракали на кухне поджаренными помидорами и перцами, Монсе решилась сообщить брату, что выходит замуж.
Хосе.
Да?
Мне надо тебе кое-что сказать.
Да говори же, что с тобой стряслось?
Ты рассердишься.
Обожаю сердиться.
Я выхожу замуж за Диего.
Шутница! — воскликнул Хосе, не веря ее словам.
Потом, смеясь: Te conozco bacalao aunque vengas disfrazao[136].
Но при виде лица сестры, даже не дрогнувшего в улыбке, Хосе вдруг нахмурился,
Только не говори мне, что ты это всерьез?
И, когда Монсе смущенно кивнула,
Это же чудовищно! — завопил он. Ты хочешь похоронить себя с этим рыжим? С этим cabrón?
Он побелел.
С этим сталинским дерьмом?
С ним самым, проговорила Монсе и улыбнулась, чтобы разрядить атмосферу, жалкой улыбкой, скривившей уголок ее рта и стократно усилившей гнев брата.
Это дерьмо, разорялся он, предатель, сукин сын, figurín[137]!
Он был сам не свой, руки дрожали, жилы на шее вздулись, лицо побагровело.
Этой сволочи от тебя только одно и нужно, бушевал он, ах, гаденыш! У него же гроссбух вместо сердца, надрывался он (этот несправедливый упрек, брошенный в гневе, надолго запечатлелся в памяти Монсе).
Пожалуйста, не надо, ты все испортишь, вмешалась мать.
Это кто все портит? — рявкнул Хосе. Я или вы с вашими грязными махинациями?
Диего серьезный юноша, слабо запротестовала мать в надежде утихомирить разошедшегося сына. И душа у него добрая.
Это окончательно вывело Хосе из себя.
Этот hijo de puta воплощает то, что я больше всего ненавижу! — заорал он благим матом. Все, что есть на свете прекрасного, он убивает, революцию уже убил и мою сестру убьет, убьет, убьет.
[136] Я тебя насквозь вижу, как ты ни прикидывайся (исп.).
[137] Щеголь (исп.).