Кто-то умер от любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Она лежала на полу, а рядом я увидела маленький «деринджер». Наверное, она сняла его со стены, чтобы поиграть. Живот у нее был окровавлен… Она умерла, Анни, Луиза умерла. Видимо, случайно нажала на курок, и пуля попала в живот. Я не понимаю, как это могло случиться, ведь Поль никогда не заряжал коллекционное оружие, никогда.

В этот миг я подняла глаза на Анни и увидела, что она не хочет, боится понять. Ее лицо побелело так, словно из тела разом ушла вся кровь. Не знаю, сколько долгих минут она простояла так передо мной, застыв на месте. А потом взвыла, как раненый зверь, и кинулась бежать.

Я не боялась, что мои слова принесут несчастье Камилле, — ведь умерла-то Луиза.

Дальнейшие события я могу только воображать, но, наверное, все случилось именно так, как я предполагала.

Она вернулась домой. Бывает горе, которое рассеивается на улице или в баре, но не смерть ребенка. Броситься на кровать, на пол, забиться в угол — но только у себя дома.

Улица Тюренна, дом № 17, пятый этаж, налево от лестницы.

Переступив порог, она увидела под ногами лист бумаги. Машинально опустила глаза и так же машинально прочла. Я не вложила этот листок в конверт, зная, что у нее не хватит сил открыть его. Я даже не сложила эту бумажку, зная, что у нее не хватит сил ее развернуть.

Ей ничего не оставалось, как прочесть наклеенные буквы.

Она ни в чем не призналась Луи, я была в этом уверена. Люди говорят всю правду лишь тогда, когда наверняка знают, что разрыв неминуем и окончателен, а она вовсе не хотела его терять. Имея дело с молодым мужчиной вроде Луи, рискованно делать такие признания, способные вызвать у него только омерзение и гадливость. Он никогда не поймет, как она могла два года жить в такой грязи. Только зрелый, знающий жизнь человек мог бы решиться на то, чтобы вытащить женщину из этой клоаки и даже извлечь из этого определенное удовольствие, род извращенного злорадства, отняв у других мужчин столь лакомый кусочек. А молодой парень, вокруг которого столько свеженьких и чистых девушек, тут же порвет с ней.

Мой листок должен был повергнуть Анни в жестокое смятение. Она, конечно, и не подумает обо мне, ведь я уже столько лет не вмешивалась в ее жизнь. Доносы в это время стали таким распространенным жанром, что автором этого послания мог быть кто угодно. Бывший клиент. Ревнивая товарка. Брошенная подружка Луи. Месть и я — эти понятия у нее не совмещались.

Может быть, один-единственный разговор с Луи все уладил бы. И даже не разговор, а простое объяснение. Но она только что узнала страшную новость и будет думать только об этом. Луиза умерла, а если Луи узнает, что она проститутка, он больше не захочет и слышать о ней — вот как она наверняка думала.

Я хотела обложить ее со всех сторон, задушить ее. Через людей, которых она любила. Уничтожить ее лучезарное будущее в тот самый миг, когда она вообразила, что оно уже совсем близко. Я знала, что обманутая надежда способна, как ничто другое, развязать настоящую трагедию, привести к настоящему безумию. Такое бывает с ребенком, у которого внезапно отобрали машинку или куклу, а он-то решил, что их ему подарили. Ярость. Вопли. Конец света. Луиза. Луи. Все рухнуло в один миг.

Развязку она взяла на себя. Выбежала из комнаты, схватила велосипед, примчалась в Нюизман и бросилась в озеро.

Я узнала об этом только на следующее утро, когда Жак позвонил мне из «Лескалье» и сообщил, что Анни утонула, ее тело нашли в озере.

Не знаю, кто ему это сказал, тело ведь так и не нашли. Деревенские слухи так же невразумительны, как «испорченный телефон», в который Камилла любила в детстве играть со мной: никто никогда не знает, кто из игроков исказил правду.

На самом деле я не желала ей смерти. Мне только нужно было удалить ее — окончательно и очень быстро. Я пошла ва-банк. Ведь я так хорошо изучила ее. Толкнуть ее на крайность. Нащупать самое больное место, лишить ее душевного равновесия и стойкости. Собрать мозаику из всех событий так, чтобы они разбили ей сердце. Поразить самым страшным словом, какое только можно придумать, чтобы смерть показалась единственным возможным исходом. Психологическое давление — такое же оружие, как любое другое, и способно убивать так же, как другое, с той лишь разницей, что это преступление идеальное. Настолько идеальное, что даже я была почти уверена в своей непричастности к ее гибели. И в конечном счете, возможно, оказалась права.

Подавленность дала о себе знать позже — так бывает на войне, когда сознание неминуемой опасности притупляет все остальные чувства, оставляя место лишь четкому и эффективному плану спасения. Подавленность появилась со временем, когда все улеглось, когда я снова начала смотреться в зеркала, как любая женщина, но совсем по другим причинам. Я и теперь часто вглядываюсь в свое отражение, все еще поражаясь тому, что когда-то совершила, — ведь я никогда не умела лгать даже по мелким бытовым поводам. Может быть, я подобна тем рецидивистам, о которых все отзываются очень хорошо — до тех пор пока они не попадают в ту же ситуацию и не затевают новое убийство. Есть такие особые обстоятельства, когда в человеке вдруг проявляется скрытая доселе сторона его натуры, которая с переменой этих обстоятельств тотчас вновь прячется.

Но когда я говорю о подавленности, я имею в виду только это и ничего больше: я никогда не испытывала ни чувства вины, ни угрызений совести. И продолжаю считать, что именно они — Поль и Анни — толкнули меня на все это. Я всегда была уверена, что предательство дает право на месть.

Полю я так и не сказала, что Анни покончила с собой. Он бы вообразил, что она сделала это из-за него, и тогда их роман остался бы в его памяти навеки чудесной, романтической историей любви. И его горе тоже. А я хотела изобразить ее тривиальной, вульгарной, низменной. Анни уехала с другим — вот и все, что ему полагалось знать. И я не собиралась вешать себе на шею самую опасную из соперниц — покойницу, — которую можно заменить, но с которой невозможно сравняться.

Поль так никогда и не узнал правды об Анни.

Как и о Камилле: он либо ни о чем не догадался, либо не захотел это обсуждать. И наверняка жил с этой ужасной неопределенностью: чем дальше, тем больше в его дочери проглядывали — то явно, то едва уловимо — черты любимой женщины, подобно дразнящему призраку, который поселился там, где ему совсем не место. Его любовница — в его дочери. Невыносимое смешение.

Но не думайте, бывали дни, когда мы составляли по-настоящему счастливую семью. Более того, их бывало довольно много. И нам тоже досталось немало радостей, настоящих, неомраченных, когда мы вместе весело, заразительно хохотали.

А потом родился Пьер — светлое пятно в нашей жизни. Пьер — мой сын. Наш сын — Поля и мой.

Когда я поняла, что беременна, я горячо обняла Камиллу, как будто это она подарила мне этого ребенка. Я была твердо уверена, что Пьер появился на свет благодаря ей. Без нее Пьера не было бы, он родился потому, что я его не ждала, как ждут многие бесплодные женщины.

Но тут сыграли роль и усилия Поля… а потом его срывы.

Он начал пить.

Я не хотела признаваться себе, что это неспроста, что это связано со всем, что произошло. Он так и не забыл Анни. И отправился погибать в Индокитай. Дети страшно горевали. И я тоже — гораздо больше, чем ожидала. Камилла выросла и стала очаровательной молодой женщиной, яркой и увлеченной. Не столько самой жизнью, сколько своей работой, которая всецело захватила ее. Она стала издательницей. Когда она объявила мне, что ждет ребенка, я сперва подумала, что речь идет о выходе новой книги.

Но внезапно, после долгих лет, когда на меня лишь изредка накатывали приступы легкой депрессии, все демоны, жившие в моей душе, пробудились и подняли голову, и я с ужасом поняла, что прошлое не умерло.

А я-то имела глупость думать, что такой поступок, как мой, может безнаказанно сойти с рук.

Меня охватил леденящий ужас перед новым рождением, перед появлением нового звена в этой цепи.