Мокко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это – работа «в тени», которую никто не замечает, как у стенографистки или уборщика в музее. На переводчика все смотрят чуть свысока, как на человека, из которого не вышло писателя или журналиста. Меня всегда возмущала эта несправедливость. Но для меня это был пройденный этап. Я была в профессии уже десять лет и ни за что на свете не променяла бы ее ни на какую другую. «Но почему ты не пишешь романы?» Этот вопрос я слышала очень часто. «Ведь можно писать книги, эссе… Зачем возиться с чужими произведениями, прятаться за чужими текстами?» Мой отец обычно говорил: «Жюстин воспитывает детей и подрабатывает понемногу переводом, чтобы свести концы с концами». Подрабатывает понемногу переводом… Его презрительное отношение к моей работе всегда меня злило. «Конечно, это не настоящая работа, – развивал он свою мысль. – Это халтура. Ты не ходишь в офис, как твой брат, к примеру, или как твой муж. Сидишь дома и между делом стучишь по клавиатуре. Разве это работа?» Я не раз пыталась ему объяснить, причем вежливо, – а в разговоре с отцом держать себя в рамках вежливости мне удается с трудом, – что для того, чтобы любить переводить, нужно, во-первых, любить читать. Надо заметить, что чтение не входило в число его любимых занятий. Во-вторых, нужно любить оба языка, уметь верно оценивать их различия и сходства, уметь правильно интерпретировать преподносимые ими сюрпризы и обходить ловушки.

Мне всегда нравился английский, хоть он и не был для меня родным языком. Контрасты – вот что меня в нем очаровывало. С тех самых пор, когда я смогла читать Дафну дю Морье в оригинале. Мне в руки случайно попалось старенькое издание в мягкой обложке романа «Ребекка». Перевод оказался довольно-таки топорным, даже жалким. В свои тринадцать я трепетала от возмущения. Переводчик обкорнал целые абзацы. Этой участи не избегла даже первая фраза, в оригинале исполненная мистического очарования: «Last night I dreamt I went to Manderley again». В переводе она звучала следующим образом: «Прошлой ночью мне приснилось, что я вернулась в Мэндерли». То было наихудшее из предательств. Негодование кипело во мне. Употребить в переводе глагол совершенного вида – это же святотатство! Подавив возмущение, я добросовестно перевела первые абзацы текста. Это же совсем другое дело! Я воздала должное Дафне и открыла для себя источник неизъяснимого удовольствия: подобрать правильный эквивалент, избегнув дословного перевода; не следовать слепо исходному тексту, потому что это неминуемо утяжеляет текст перевода; помочь тексту оригинала возродиться в новом языке… Текст перевода должен быть легким, а переводчик – уметь жонглировать тайными смыслами слов. Расшифровывать секреты английского – языка, который нравился мне своей мнимой сухостью, своим неявным богатством. Найти параллели с французским и наоборот… Лавировать между двумя языками… С годами, хотя этому немало способствовало и то обстоятельство, что я делила кров с англичанином, я стала чувствовать себя ближе к представителям этой удивительной нации. Теперь они казались мне более проницательными и энергичными, чем французы. Мне импонировали их чувство юмора, их отстраненность. Комик-группа «Monty Python» и юмор Питера Селлерса я находила более смешными, чем Луи де Фюнеса и Бурвиля. Мне нравилась эта их сумасшедшинка. Их сдержанность. Хотя, признаться, на первых порах моя золовка Изабелла показалась мне весьма неприветливой особой. «Словно палку проглотила», – прозаически прокомментировала знакомство моя сестра Эмма. Хватило одного вечера в пабе, расположенном на первом этаже ее дома в Ислингтоне, за лагером и чипсами со вкусом бекона, чтобы я узнала другую Изабеллу – не ту особу с блеклыми серыми глазами и невозмутимым выражением лица, к которой успела привыкнуть, а веселую молодую женщину с тонким и своеобразным чувством юмора.

В кармане завибрировал мобильник. Это был мсье Ванденбосх, водитель автобуса. Он получил мое текстовое сообщение еще вчера, но позвонить смог только сегодня утром. У него оказался очень молодой голос.

– Я считаю, мадам, что тот или та, кто сделал такое с вашим сыном, должен быть наказан! И это дело полиции. Я все видел, мадам! Позор – убегать, когда сделал такое с ребенком! Просто позор! – Голос его дрожал от возмущения. – Я видел немало за то время, пока работаю водителем автобуса. Не слишком приятные вещи случаются. Но сбивать ребенка на переходе и убегать – непростительно!

Я сказала, что хотела бы с ним встретиться. Для меня это срочно и важно. Он не стал спрашивать почему. Просто назначил мне встречу в кафе недалеко от вокзала Монпарнас в семь вечера – время, когда у него заканчивается смена. И добавил со смехом: «Увидите высокого бельгийца в униформе RATP,[24] знайте – это я и есть!»

Целый день я с нетерпением ждала этой встречи. Я никому о ней не сказала. Я не могла работать. Я так и не прикоснулась к красной папке, лежавшей на моем столе. Я просто сидела перед компьютером и смотрела на экран, пока на нем не появилась заставка. Тогда я пошевелила мышкой, и заставка исчезла.

Медленно текли минуты. Я думала о сыне. О новой жизни, которая была мне непривычна. Обо всем том, что так внезапно переменилось. Об Эндрю, который с каждым днем говорил все меньше. Мы почти перестали общаться. Он возвращался с работы усталым и измотанным. Бесстрастное лицо, плотно сжатые губы. Перед Джорджией он пытался вести себя как обычно, но стоило ей выйти из комнаты, как он снова прятался в своей раковине. С той трагической среды мы ни разу не занимались любовью. Словно стена скорби выросла между нами. Но я очень нуждалась в его нежности, в его ласках. Ночью, когда Эндрю засыпал, я прижималась к нему, чтобы ощутить его тепло и силу.

Но он так ни разу и не проснулся.

Мсье Ванденбосху было лет тридцать с небольшим. У него был легкий бельгийский акцент и красноватое лицо. Он сразу перешел к делу:

– Я уверен, что у водителя светлые кудрявые волосы, длинные! А на переднем пассажирском сиденье был мужчина. Но они проехали очень быстро. Я выскочил на проезжую часть и побежал к вашему парню. Бросил все – и автобус, и пассажиров!

Полиция затягивает с расследованием? Это ужасно. И как им только не стыдно! Я сказала ему, что сама решила разыскать того водителя. Своими силами. Что об этом не знает ни мой муж, ни мои близкие. Только моя сестра. Ей, как и мне, не дает спокойно жить мысль, что этот мерзавец до сих пор не арестован. Поэтому я и настояла на этой встрече. Потому что хотела получить максимум информации. Чтобы начать свое расследование. Полиция, возможно, и возьмется за дело, но, по моему мнению, они слишком с этим затягивают. Я же больше не могла ждать. Просто не могла.

Молодой водитель автобуса слушал меня и кивал. Сказал, что понимает меня. Что на моем месте поступил бы так же. Когда дело касалось ребенка, его ребенка, он сам был готов на все. Его жена этой зимой родила девочку. Как он радовался! Дочка стала центром его жизни. Всей его жизни. Он сказал мне: «Человек, который сбил вашего сына и уехал, – настоящий мерзавец. Найдите его, мадам. Сделайте все, что можете, но найдите его. У вас получится. Я это вижу по вашим глазам».

Женщина… Я не могла думать ни о чем другом. Женщина? Разве такое возможно? Я не сказала об этом Эндрю. Я ничего не стала рассказывать ему о встрече с водителем автобуса, с Лораном. Я открылась только Эмме. Она старалась подбодрить меня, подтолкнуть к активным действиям. Говорила, что я должна продолжать. Что мне нужно двигаться вперед. В отдельном файле я записала сведения о номерном знаке. Все, что мне было известно: 86 или 56, затем аббревиатура LYR, затем 54, 64 или 84. Из Интернета я узнала, как выглядят старые модели «мерседесов». Малькольма, скорее всего, сбил «Мерседес 500 SE». Такие выпускали в конце восьмидесятых. Коричневого цвета. В официальном пресс-релизе автопроизводителя этот цвет назывался «мокко». Если поменять буквы местами, получится слово «кома». Мокко. Кома. 54 – департамент Мёрт и Мозель. 64 – Атлантические Пиренеи. 84 – Воклюз.

Что делал владелец этой машины в Париже в ту среду? Может, он живет в столице, но ездит на машине с номерами другого департамента? Куда он ехал в тот день? И почему на такой скорости? Эти вопросы теснились в моем сознании. Я представляла себе машину. Траекторию ее движения. Скорость. Красный свет. Звук удара. Малькольм, распластанный на асфальте. Бегство. Я не могла заставить себя снова подойти к перекрестку, где все это произошло. Я делала огромные крюки, лишь бы не приближаться к тому месту. Мне бы хотелось, чтобы оно исчезло, чтобы его попросту стерли с карты. Навсегда.

Оказалось, самое сложное – это держаться. Держаться. Накладывать повседневную жизнь, словно кальку, на тот ужас, который приключился с нами. И пробуждение… В момент, когда открываешь глаза, ты не помнишь ни о чем, ты чувствуешь легкость в мыслях и теле. Или, по крайней мере, у тебя возникает такое впечатление. А потом все вспоминается. И ты снова погружаешься в тягостное, тревожное ожидание, которое душит. Вспоминаешь, что у твоего сына кома и он в больнице. И нужно вставать и действовать. Жить своей жизнью, несмотря ни на что. Держаться ради дочки. Держаться ради себя. Держаться. Идти в продуктовый магазин «Franprix» и бродить по отделам, толкая перед собой тележку. В супермаркете транслируют старые песни Милен Фармер, и клиенты, сами того не замечая, напевают: «Je suis libertine, je suis une catin».[25] Стараться не смотреть на полки с крупами и булочками с шоколадом, которые я обычно покупала для Малькольма. Просто не смотреть на них. Проходить мимо. И понимать, что тебя все равно тянет их купить. Держаться. Отвечать на вопрос любезного продавца из газетного киоска, который не знает всей правды, что Малькольм поправляется. И плакать всю обратную дорогу. В лифте вытирать слезы. Держаться.

Я ощущала потребность в физической нагрузке, мне хотелось хоть на время забыть о снедавшем меня отчаянии, поэтому я решила пойти поплавать в муниципальный бассейн. Там пахло хлоркой и потными ногами. Я плавала взад и вперед по дорожке – простым кролем, брассом, кролем на спине, жалким подобием баттерфляя. Плавала до тех пор, пока не начинала задыхаться. Никогда мне не случалось рассекать воду с такой жестокостью, такой решимостью. Крепко сжав пальцы, я разрезала ее ладонями, снова и снова продвигалась вперед, преодолевая дорожку за дорожкой, мои руки и ноги били по воде, боролись с ней… Я вышла из воды обессиленная, с помятой кожей, покрасневшими глазами, хотя и надела специальные очки, и с ощущением гибкости и легкости во всем теле. Минута – и бремя горя вновь обрушилось на меня.

Держаться мне помогала работа. Я все-таки взялась за перевод того американского романа. Я понимала, что совершаю ошибку, но в таком состоянии не могла поступить иначе. Книга была богатой, насыщенной. Над таким переводом придется попотеть… Прежде мне никогда не доводилось переводить тексты с откровенным описанием сексуального контакта. Однако это меня не испугало. Я испытывала потребность поставить планку очень высоко. Мне хотелось с головой погрузиться в трудности перевода. Чтобы не замечать ничего вокруг. Уйти в тесные глубины текста, в бесконечность. Первая эротическая сцена меня не впечатлила. Это ведь всего лишь слова, а моя работа – это и есть слова. Незаметно для себя эти самые слова вызвали у меня улыбку. Они так отличались от слов, которые я обычно переводила… То были слова, которые не принято произносить вслух. Однако они были у меня перед глазами, напечатанные черным по белому на экране моего компьютера. Cock. Fuck. Dick. Asshole. Cunt. Pussy. Twat. Blow-job.[26] Казались ли мне эти английские слова менее непристойными? Менее сильными, менее бесстыдными, чем слова моего родного языка? Они были передо мной, на экране, но я смотрела на них, не краснея. Что заставляло меня краснеть, так это мужчины, которых я видела на улице Ж-, в десять утра выходящими из секс-шопов с блестящими занавесями в витринах. (Джорджия часто спрашивала у меня: «Мама, а что продается в этих магазинах с красивыми занавесочками, куда ходят только дяденьки?») Мужчины, такие же, как Эндрю, как мой брат и мой отец, мужчины с бегающими глазами, пристыженные, с кейсом в руках, которые не смеют посмотреть мне в глаза. Мне легко было представить их в пыльном маленьком кабинете перед телеэкраном, на котором идет кричаще яркий фильм, сжимающими в руке бумажный носовой платок – четверть часа одинокого наслаждения, после которого нужно снова возвращаться к работе или в свою обычную жизнь, к жене. Странно, но при мысли об этих мужчинах я краснела – из-за их смущения, их неловкости, их попытки, опустив голову, поскорее скрыться из моего поля зрения. Их стыд заставлял меня краснеть.

Дни мои проходили в метаниях между больницей и домом. Утром я навещала Малькольма, затем возвращалась домой, после забирала Джорджию из школы и садилась за перевод. Для Эндрю в этом новом распорядке места не было. Вечером он заезжал к Малькольму, потом приезжал домой и мы втроем ужинали. После этого я возвращалась к своему компьютеру, а он устраивался в спальне перед телевизором. Разговаривали мы мало, в основном о состоянии сына, иногда о том, что медсестра утренней смены симпатичнее той, что работает по вечерам, или о докторе и о том, что он сказал ему или мне.

Эндрю никогда не заговаривал о расследовании. Я не понимала почему. Похоже, создавшаяся ситуация его вполне устраивала. Он верил в полицию. Это выводило меня из себя. От его пассивности мне хотелось кричать. Временами мне приходилось отворачиваться или отводить взгляд, чтобы скрыть свое отвращение. Я хотела поговорить с ним, рассказать об ужасе, от которого болит сердце. О том, как я боюсь самого страшного. Мне хотелось сказать ему слова, которые так трудно озвучить. Но у меня не получалось. Он отгораживался. Не хотел меня слушать. Он защищал себя. И мне не оставалось ничего, кроме как делиться с подругами. Мы разговаривали вечера и ночи напролет. Они меня выслушивали. Давали мне то, что не давал Эндрю, – поддержку и сочувствие. Часто после ужина, поработав над переводом час или два, я убегала из дома, оставляя мужа перед телевизором, со спящей в своей комнате Джорджией. Я встречалась с Лорой, Катрин или Валери в каком-нибудь баре неподалеку. В шумном прокуренном помещении, в надвигающейся ночи, в теплой атмосфере их дружбы мне казалось, что я оживаю.

Однако передышка была короткой. Когда я возвращалась домой, тревога снова начинала камнем давить мне на грудь. Мне снова было трудно дышать. Трудно передвигать ноги. Когда-то давным-давно я услышала, что крепость семейных отношений проверяется в трудные времена. В боли. Семья либо разваливается, либо нет. Вечер за вечером в гостиной, отсутствие Малькольма в которой становилось все ощутимее, я чувствовала, как отдаляется Эндрю.

Мы в одной комнате, нас разделяет пара метров… Но я чувствовала, что он уходит. И не делала ничего, чтобы его удержать.

В выходные мы всей семьей ездили в Сен-Жюльен-дю-Соль – маленькую деревушку возле Санса, в которой вскоре после свадьбы очень дешево купили старенький домик. С того дня, как Малькольм попал в больницу, мы там не были. Однажды утром, когда я вышла из больницы, мне вдруг захотелось туда поехать. Одной. Так я и поступила. Автострада оказалась на удивление пустынной. Дом пропах затхлостью и сыростью. Я распахнула все окна, чтобы впустить солнечный свет.

Вспомнились последние выходные перед инцидентом. Малькольм много времени провел в саду, сооружая себе хижину из старых досок и кусков листового железа. С самого утра стояла прекрасная погода. Эндрю подстриг газон переддомом. Джорджия пригласила в поездку свою подружку Стефани. Я видела нас всех словно наяву. Идеальная семья. Счастливая. Семья, которая запирает дом в воскресенье вечером и отправляется снова в Париж, не догадываясь, что в среду после полудня случится несчастье… Я прошлась по комнатам, рассматривая их так, словно была в доме впервые. Из старой развалюшки мой муж-архитектор постепенно сделал конфетку. Пятнадцать лет назад он еще не имел своего бизнеса. Он сам занимался стройкой, время от времени обращаясь за помощью к приятелю-голландцу, подрядчику. Тот время от времени пользовался услугами бригады рабочих из Польши, которым можно было платить «в черную» и которые были рады поработать несколько недель во Франции. Поляки не говорили ни по-английски, ни по-французски, только беспрестанно улыбались. Я делала для них сэндвичи с паштетом, покупала пиво. За несколько месяцев маленькая ветхая лачуга преобразилась, превратилась в светлый, простой и красивый дом. У него не было определенного стиля, но именно за это я его и любила. У нашего дома и имени тоже не было. Мы говорили: «Едем в Сен-Жюльен». Этот дом – это была наша семья. Это были мы…

В тот день, блуждая по комнатам, я чувствовала себя не в своей тарелке, мне было грустно. Не следовало сюда приезжать… У меня было ощущение, что я только что увидела фрагмент своего прошлого. Теперь ничего не будет так, как раньше. Приедем ли мы сюда на целый месяц в августе, как обычно? Будем ли приезжать сюда на выходные, если Малькольм… Если Малькольм… Нет! Нельзя произносить эти слова. Никогда больше нельзя их произносить! Поднимаясь по лестнице, я погладила старые гладкие перила. Такой привычный жест… Что сделали другие люди, чтобы «перевернуть страницу»? Люди, которые пережили несчастье? Те, кто пережил самое страшное? Как им это удалось? Хотя, может, они ничего и не переворачивали. Может, такие страницы, самые тяжелые и ужасные, просто нельзя перевернуть. Нужно научиться жить с этим. Как?

В столовой я вспомнила наши застолья – празднование дней рождения, Рождества, импровизированные ужины. Вспомнила отца, когда он еще не примерил на себя роль старика, которая так ему понравилась, и любил пошутить. Сестру до ее встречи с марсельцем. Брата, в те времена еще толстощекого подростка. Маму, светящуюся от счастья, ведь отец пока не сводил ее с ума своими придирками. Родителей Эндрю с их чарующей манерой сопровождать любую фразу эпитетами «marvellous», «splendid», «wonderful»[27] – с бокалом вина в руке, седовласых и большеногих великанов, которые всегда так радовались тому, что они с нами. Эндрю обычно появлялся с победоносным видом, опоясанный фартуком «Sex Pistols», со своим фирменным ревеневым крамблом… Вспомнились наши бесконечные игры в «Покажи слово». Малькольм и Эндрю объединялись в одну непобедимую команду. Им хватало взгляда, жеста, часто незаметного, чтобы понять друг друга.

Вернулось все, словно бумеранг, отягощенный эмоциями и воспоминаниями. Первые шаги Малькольма по газону, его восхищение при виде первых в его жизни нарциссов, которые он тут же попытался съесть. И как однажды на Пасху мы спрятали в саду яйца и дети искали их под дождем, а Джорджия плакала, потому что брат умудрялся все найти раньше нее… Калейдоскоп счастливых картинок из прошлого. Из того, что исчезло. Ушло. Навсегда. И трудные моменты… О смерти бабушки я тоже узнала здесь. И о болезни друга. Потом наш дом дважды обворовывали, и мы в шоке замирали при виде того, что сделали эти варвары с нашим жилищем. На седьмом году брака Эндрю признался мне в неверности. Первой своей неверности. Той, которая принесла мне больше всего горя. Я тогда просто рухнула на этот вот диванчик. И целый вечер рыдала, кричала. Дети, еще совсем маленькие, спали и ничего не слышали.

Наши последние выходные. В воскресенье вечером дети в спешке доделывают домашние задания за кухонным столом. Склоненная светлая голова моего сына… Джорджия, что-то увлеченно рисующая. Эндрю читает газету «Sunday Times» с экрана своего компьютера. «Рабочая» тишина. В камине потрескивает огонь…

Я не захотела входить в комнату Малькольма. Я прошла мимо нее не оглядываясь. Это было бы слишком тяжело. Я задержалась в комнате Джорджии: села на ее маленькую кровать, заваленную мягкими игрушками, посмотрела в окно – на сад, на лес, на рапсовое поле. Со времени нашего последнего приезда наступила настоящая весна. Все было зеленым, все расцветало и росло. Мое любимое время года. Только в этом году у меня не было сил радоваться растениям, которые пошли в рост, первому крику кукушки, донесшемуся из леса. Эндрю сказал детям, что когда первый раз в году слышишь кукушку, то надо бежать. Это английский обычай. Говорят, это приносит счастье. Мне вдруг захотелось сказать ему, что он ошибся, что нам это счастья не принесло, нам это принесло беду.

Когда я оказалась в нашей спальне со скошенным потолком, под старой крышей, у меня сжалось сердце. На этой большой белой кровати мы с Эндрю столько раз занимались любовью! Малькольма и Джорджию мы зачали здесь. В Париже наша спальня и комнаты детей расположены слишком близко, и мы боимся, что они нас услышат. Здесь у нас был свой уголок – кроме этой комнатки, на этаже ничего не было. Я закрыла глаза. Вспомнила теплое тело Эндрю, его нежность, его руки, его губы на моем теле. Я по всему этому соскучилась, истосковалась. Мне захотелось позвонить ему, сказать, что я здесь, что думаю о нас, о нашей любви. Однако я этого не сделала.

В сумочке зазвонил мобильный. Это был Лоран, полицейский.

[24] RATP – государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и его пригородов.

[25] «Я – распутница, я – шлюха» (фр.).

[26] Половой член. Трахаться. Член. Анальное отверстие. Влагалище. «Киска». Вульва. Минет (англ.).

[27] Изумительный, великолепный, чудесный (англ.).