Черные ангелы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну и что? — спросил он.

— Давай сядем на скамейку.

Она прильнула к нему и замерла. Он старался на нее не смотреть.

— Сегодня пойду дежурить у отца. Надеюсь, он не скажет ничего такого…

Она попросила его больше не думать об отце. С этой историей покончено…

— Я так счастлива, — сказала она.

Андрес почувствовал, как холодные губы коснулись его шеи. И в ту же секунду он вспомнил Тота и всей плотью потянулся к женщине, с которой его разлучили. Едва миновала опасность, державшая его в напряжении все последнее время, как открылась старая рана, ожила неизлеченная боль, разлился по жилам яд любви, любви, без которой не стоило и жить. Что делал он на этой скамейке в цепких объятиях тощей бессердечной самки? Между тем он не смел пошевельнуться, из страха что-нибудь разрушить; он окаменел.

Катрин понимала, что он не испытывает к ней ничего: камень, труп. Но ее устраивал и труп. Она обнимала своего бесчувственного возлюбленного. Лучше такого, чем ничего. Кончиками пальцев она, как бы машинально (а в действительности очень старательно), поглаживала пушок на его грубой руке.

Он же думал о том, что чувствовала бы Тота, окажись она рядом. Ее ушами он услышал соловьев, пение которых долетало словно из какого-то неведомого мира. Глазами Тота увидел сквозь сплетение черных веток потускневшую голубизну еще почти беззвездного неба, такого, какое предшествовало рождению созвездий, полного первозданной свежести, пришедшей на смену хаосу. Все, что не дано было ощущать ему самому, он воспринимал через Тота, так сильно она владела всеми его чувствами; вместе с тем он оставался самим собой, двадцатилетним деревенским парнем: он разорвет все путы, он найдет Тота и разрешения у мальчишки-кюре спрашивать не станет. Ему теперь никто не нужен. Катрин, конечно, надо пощадить… жениться на ней, а уж потом…

Девушка сидела, склонив голову на грудь Андреса; она чувствовала биение его сердца, немного учащенное, но ничего дурного не предвещавшее. Он глубоко вздохнул, легонько отстранил ее и прислушался. Она поглядела на него с беспокойством. Он проговорил тихо:

— Соловьи… — словно бы слышал их впервые в жизни.

Матильда тоже их слушала, хотя окна в комнате Симфорьена были плотно закрыты. Окуренный лечебными травами, он заснул полусидя, опираясь на груду подушек. Но страх не отпускал его и во сне, он стонал и все доказывал кому-то свою невиновность.

Матильда раздвинула шторы, прижалась лбом к стеклу. Она слышала, как бьется о камни Бальон и перекликаются два соловья у Фронтенаков. Симфорьен наказывал ей ни в коем случае не открывать окно: «от пыльцы и прочей растительной пакости» у него обострялись приступы. Но она задыхалась в этой зловонной комнате. Запах курений и мочи спирал ей грудь. И только тонкое стекло отделяло ее от свежего воздуха, молочно-белой ночи, посеребрившей увядающие гроздья сирени и первые цветы боярышника. Рука ее потянулась к шпингалету и замерла…

— Нет, нельзя, — спохватилась Матильда.

Аббат Форка сказал ей: «Не спрашивайте меня, какова степень вашего участия в этом преступлении. Вам отпускается ваш грех. Но при условии, что вы будете выполнять все, что нужно по уходу за мужем: Господь ждет от вас полной и безоговорочной самоотдачи!» Поначалу подчинение этому приказу принесло ей облегчение и покой. Но в этот вечер, впервые со дня исповеди, ей стало невмоготу.

Может, это потому, что человеческий суд больше не угрожает Градеру, и смерть, уже простершая над ним крыло, скоро похоронит всю эту кошмарную историю? Матильда снова ощутила себя живой и свободной. Чего ради она, здоровая, полная сил женщина, должна быть привязана к этому чуть ли не покойнику, задыхающемуся и хрипящему даже во сне? Некоторые, между прочим, времени даром не теряли, они счастливы: Катрин и Андрес… Андрес и Катрин. Они гуляют сейчас рука в руке, они вместе… Матильда отпускает занавеску, идет в туалетную комнату. Окошко тут под самым потолком. Матильда кладет на табурет стопки переплетенных журналов «Иллюстрасьон», которые Симфорьен листает, когда ему не спится, встает на них и высовывает голову в бездну мерцающих сумерек с сияющими сквозь ветки звездами. Лицо ей обдает влажным дуновением. С лугов доносится кваканье лягушек и запах водяных растений. Ветер переменился и больше не пахнет сиренью. Немолодая женщина, неуклюже взгромоздившись на груду журналов, царапая локти о край черепицы, жадно вдыхает пресыщенный ароматами вечерний воздух. Она все-таки женщина…

— Матильда!

Журналы падают. Срывающийся голос кричит:

— Ты открыла окно! Я же чувствую…

— Да нет же, — успокаивает она мужа, возвращаясь к его постели, — нет! Я просто нечаянно уронила табурет. Спи. Я тоже ложусь.

Матильда трогает рукой его лысый и мокрый от пота лоб. В комнате стоит зловонный едкий дух, она старается не дышать. Усилием воли заставляет себя молиться, заранее зная, что заученные наизусть слова, в которые она не вкладывает душу, не принесут ей утешения. Матильда молилась, но душа ее принадлежала к разряду глухих: такие не воспринимают и никогда не воспримут ответное слово Бога. В ответ на свои молитвы она слышала только астматический храп мужа да еще далекую перекличку соловьев, а когда соловьи смолкали, быть может встретившись наконец, — журчание речки в зарослях ольхи.

Бесшумно открылась дверь — так умела открывать ее только Катрин. Худенькая фигурка скользнула в комнату.

— Хочешь подышать воздухом, мама? Андрес ушел к священнику, будет дежурить до утра… Погуляй: восхитительная ночь.

Матильда встала. Лица дочери она не видела, но слышала по голосу, что та счастлива. И эта неожиданная забота — щедрость женщины, понимающей, что она богаче… Матильда тихо поблагодарила дочь, сказав, что свежий воздух и в самом деле пойдет ей на пользу.

Всходила луна. Матильда пошла не по аллее, а по песчаной тропинке, казавшейся ночью еще белее, чем днем, и остановилась под сосной, той самой, под которой тридцать лет назад располагался их «голубятник». Сосна была все такой же, зарубки тех времен превратились в зарубцевавшиеся шрамы на ее огромном стволе. Матильда приникла к нему постаревшим лицом, прижалась лбом к коре, зажмурилась. Горький хмель воспоминаний кружил ей голову, из детства на нее смотрели ясные голубые глаза маленького Градера, и все они теснились вокруг нее: Адила, благочестивая, сердобольная, и она же — безрассудная; Андрес, любимый мальчик, увалень деревенский; эта женщина — Тота, и та другая — Алина, и кюре… Только теперь она впервые осмелилась взглянуть на все, что совершили непоправимого за полвека в глухом уголке земли эфемерные создания перед очами вечного Бога. И все это будет продолжаться дальше: в Андресе, в Катрин, в их детях и в ней самой, — возможно, ей предстояло изжить бесконечно долгую старость (но желание — его не изжить!), череду неведомых душераздирающих лет. Нет, смерть не обрывает начатого. Габриэля не станет, но так уж устроен мир, что яд переживает змею. А сам он, маленький голубоглазый Градер, от кого получил злое наследство? Куда уходят наши корни? Где, в каких непроходимых зарослях кроется отравленный источник?

Между тем Матильда знала, что существует и другая сила: Адила была спасена; грешник, совративший ее некогда, теперь тоже шел ее дорогой. Надежда торжествовала даже здесь, в Льожа. Любовь победила, та любовь, чье истинное лицо не видно миру… И пусть Матильда не слышит ответа на свои молитвы и не чувствует поддержки, она все равно будет двигаться по этому пути, вытянув руки, как слепой, который верит, что свет существует, — потому что однажды она своими глазами видела в убогой ризнице человека, с которым говорил Бог. Матильда жаждала спасения не для себя, она не искала вечной жизни и за пределами вещного мира не различала ничего. Она была настоящей женщиной, и все ее помыслы возвращались к Андресу. Чуть-чуть затеплившаяся вера оживила в ее сердце способность страдать ради другого. Если малышу это принесет хоть малую толику пользы… О, тогда она готова до самой смерти задыхаться в вонючей комнате старика.

— Мне пора на дежурство, — сказал Андрес Катрин.

Он знал, что аббат Форка не ждет его раньше одиннадцати, но выносить тяжесть девичьей головы у себя на плече стало ему невмоготу. Катрин вызвалась проводить его до поселка, и он не нашелся, что возразить. Но едва только они дошли до первых домов, он пожелал ей спокойной ночи и продолжил путь один.

Луна била по неказистому фасаду дома кюре. Имея в запасе три четверти часа, Андрес намеревался провести их на свободе. Отца он не боялся: тот уже почти не мог говорить. Другое дело священник… Предстоит выдержать его взгляд… А может, он ясновидящий, этот аббат Форка… Тогда он прочтет в сердце Андреса… И начнет причитать: «Я приютил вашего умирающего отца, не платите мне злом за добро… Оставьте в покое мою сестру…» Что противопоставить шантажу? Андрес не умел лгать и лукавить. Лучше ответить уклончиво. До чего же он ненавидит этих типов в сутанах: жизнь отравляют, стремятся сделать других такими же несчастными, как сами. Так бурчал про себя юноша, вышагивая вдоль ограды. Обойдя вокруг дома, он поднял голову.

В глубине одной из комнат светился ночник у постели отца. Открытое окно перегораживал черный силуэт. Кюре сидел, должно быть, на подоконнике, опершись затылком о раму, и профиль его китайской тенью выделялся на освещенном фоне. Ворот сутаны был расстегнут, голова чуть запрокинута. «Воздухом дышит», — подумал Андрес. Действительно, сидящая фигура священника ничем не выдавала его внутренних терзаний. Только что он битый час успокаивал больного: тот готовился к причастию, но то и дело, вспомнив еще какой-нибудь проступок, впадал в панику и ощущал потребность исповедаться снова. Аббату Форка с трудом удавалось его утихомирить. Сейчас убийца лежал и улыбался небесам.