1812 год. Пожар Москвы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как ни странно, но ремарки о скромной особе Штельцера оказалось в воспоминаниях, по крайней мере, двух чинов Великой армии. Во-первых, 14 сентября он, сытно накормив шестерых баварских солдат, пообщался с Альбрехтом Муральтом, обер-лейтенантом баварского 5-го шеволежерского полка. Во время беседы с офицером Штельцер убедительно говорил о предстоящем поражении французов[386]. Тем же вечером Штельцер разговаривал с Дарю и Дюма, которые посетили здание Московского университета. Воспоминания Дюма, в которых говорится об этом событии, убеждают в том, что Штельцер был обеспокоен почти исключительно сохранностью имущества университета[387]. По-видимому, 28 сентября гофмаршал императорского двора Ж.К.М. Дюрок вызвал Штельцера к себе. «После многочисленных любезностей, — писал профессор ректору Гейму, — он (Дюрок. — В.З.) предложил мне, от имени императора, должность начальника юстиции в Москве, с обещанием впоследствии назначить меня в его немецкие провинции. Я решительно отказался от этого, поскольку, как я сказал, будучи должностным лицом моего императора, без выхода в отставку не могу поступить на чужую службу. Как мне показалось, это было воспринято хорошо, по крайней мере, меня отпустили весьма дружелюбно. Два дня спустя генерал-интендант граф Дюма сказал мне: император полагает, что мне следует, по крайней мере, войти в муниципалитет, поскольку иначе с господами нельзя. Это были его собственные слова. Он сказал при этом, что, в противном случае, Его Величество предпримет неприятные для меня меры, потому что теперь у меня уже нет никаких оправданий. То же самое, только несколько более грубо, сказал мне в тот же день городской интендант Лессепс, подлый и жалкий человек[388]. Но когда меня пригласил сам муниципалитет, то у меня не было больше сомнений, ведь я определенно служил городу, а не врагу, и благодаря мужеству и решительности мог сделать много добра. Я взял на себя заботу об общественном спокойствии и безопасности и нёс бремя не на заседаниях (Штельцером оказались подписаны протоколы четырех заседаний муниципалитета. — В.З.) или иных предприятиях, а только бегал по улицам туда и обратно, спас больше сотни человек от грабежа и насилия»[389]. В целом, у Следственной комиссии не нашлось достаточных оснований опровергнуть эти слова Штельцера.

Красные ворота (Вид Красных ворот и Запасного дворца). Худ. Ф.Я. Алексеев и ученики. 1800-е гг.

Однако Штельцеру ставился в упрек факт благосклонности к нему маршала М. Нея, который однажды даже выделил для безопасности профессора, его семьи и скарба солидный эскорт в 15 рядовых при одном офицере. Эти обстоятельства сам Штельцер описывал так. В самый канун вступления войск Наполеона в Москву Штельцер сумел вывезти жену и, видимо, двух дочерей в Горенки, имение графа А.К. Разумовского, который покровительствовал московской профессуре. Вскоре в этом селе стало небезопасно оставаться, и жена с дочерьми перебрались в Богородск. Но в ночь с 4 на 5 октября туда неожиданно вошли войска маршала Нея. Благодаря мужеству и самообладанию жены Штельцера Ней проявил великодушие, вызвав профессора в Богородск и оказав помощь в возвращении семьи в Москву (по пути в Москву семья Штельцера на два дня задержалась в Горенках). По-видимому, действительно, у Штельцера не оставалось выбора: пытаясь спасти университетское и свое собственное имущество, а также обеспечить безопасность семьи, он должен был целиком положиться на покровительство оккупантов. И всё же… Во время следствия Штельцер не смог избегнуть искушения исказить некоторые факты, связанные с, якобы, невозможностью выезда из Москвы, вследствие чего ему в конечном итоге пришлось покинуть Россию.

Не состояли в муниципалитете или в полиции, но были привлечены к следствию по подозрению в сотрудничестве с оккупантами коллежский асессор Ф.И. Корбелецкий, отставной действительный статский советник П.И. Загряжский, надворный советник Г.Ф. Вишневский. Все трое в дальнейшем были признаны невиновными. В отношении Вишневского комиссия исходила из того, что он был ложно оговорен подследственными Бестужевым-Рюминым и Щербачевым (о последнем речь пойдет дальше). Так, Щербачев утверждал, что видел Вишневского в день вступления неприятельских войск в Москву у Дорогомиловской заставы, где он был в числе пришедших встречать Наполеона, а позже — у Наполеона в Кремле. Однако 15 человек, находившихся в Запасном дворце, показали, что в тот день, 14-го сентября, Вишневский никуда из дворца не отлучался (По другим данным получается, что опросили 56 человек[390] или даже 500[391], что вообще почти невероятно). Что касается Бестужева-Рюмина, то он заявил, что Вишневский «делал ему выговоры за неприятие должности члена в муниципалитете и объявлял при том о кончине Его императорского величества», а также, что Лессепс одно время даже поручал Вишневскому руководство муниципалитетом. Однако и на этот раз опрошенные комиссией члены муниципалитета (нам не известно, кто именно был опрошен) «объявили, что Вишневский никогда в муниципалитет не был приводим и никаких советов не давал». Сам же Вишневский признался в том, что «являлся часто к французским начальникам для испрашивания разных пособий оставшимся в Запасном дворце жителям», «и что по требованию Лессепса отрядил некоторых из живших с ним во дворце чиновников для закупки жителям хлеба». Комиссия не только не нашла чего-либо предосудительного в действиях Вишневского, но и особо отметила его заслуги в сохранении Запасного дворца и всего имущества, в нем находившегося, спасение им жизни 5 приходским священникам «с причтом и с церковной утварью», а также «сохранение им жизни и имущества до 500 разных людей, выпросивших у него там (в Запасном дворце. — В.З.) убежище»[392].

Однако помимо утверждений (которые были признаны оговорами) Щербачёва и Бестужева-Рюмина, было ещё свидетельство И.Г. Познякова, откровенного изменника и грабителя имущества москвичей. Последний утверждал, что Вишневский приезжал к нему вместе с Лессепсом[393]. Тем не менее, комиссия это утверждение оставила без всякого внимания. Даже если предположить, что кто-то из троих подследственных всё же оговорил Вишневского, вряд ли это могли сделать все трое. Комиссия по не совсем понятным причинам все обстоятельства истолковала исключительно в его пользу.

Фёдор Иванович Корбелецкий был одним из тех коллаборационистов (наряду, скажем, с Бестужевым-Рюминым и Кольчугиным), кто оставил оправдательные воспоминания. Они были изданы ещё в 1813 г., когда их автор находился в заключении под следствием! Будучи в чине коллежского асессора и служа в департаменте государственных имуществ помощником столоначальника, Корбелецкий, как он утверждал, попал в плен на Верейской дороге недалеко от станции Горок, затем привезен в Москву с тем, чтобы использовать его услуги «для разъезда при Наполеоне». На следствии он показал, что никаких услуг неприятелю не оказал, а на «вопросы, делаемые ему от секретаря и адъютанта Наполеона» «старался наклонять в пользу России; о важнейших же обстоятельствах отзывался незнанием»[394]. В конечном итоге Корбелецкий был оправдан, освобожден и даже восстановлен в должности. Однако обращает на себя внимание, что, во-первых, Следственная комиссия, судя по сохранившимся материалам, фактически ограничилась только показаниями самого Корбелецкого, который, судя по всему, прибег к помощи неких влиятельных покровителей (в противном случае, каким образом можно объяснить факт издания в С.-Петербурге его оправдательных воспоминаний в самый разгар следствия?!), а, во-вторых, законные вопросы вызывают и некоторые обстоятельства его задержания русскими войсками (так, не совсем ясно, зачем Корбелецкий непременно хотел прихватить с собой французские прокламации, когда любому было очевидно, что в случае выхода к русским войскам такого рода бумаги стали бы свидетельствовать не в его пользу).

Наконец, перейдем к личности Загряжского, о котором по Москве ходили слухи, что он «пожалован дюком и кавалером Почетного легиона» и несколько раз сопровождал Наполеона в его поездках по городу[395]. Однако Следственная комиссия эти слухи проверять не стала. Она констатировала, что Загряжский «лишился от пожара и разграбления двух своих домов», а затем отыскал квартировавшего в доме кн. Голицына бывшего ранее послом в России Коленкура, с которым был знаком. Загряжский просил Коленкура исходатайствовать для него билет для выезда из Москвы, но, быв задержан, остался в доме Голицына. Жившие в том же доме генерал-майор К. К. Торкель и купец Баканин показания Загряжского подтвердили. Комиссия приняла во внимание также сведения, предоставленные приставом Серпуховской части о том, что Загряжский «давал в своем доме пристанище и пособие многим разорившимся людям»[396]. Загряжский был оправдан.

Однако, как убедительно писал князь А.А. Шаховской, офицер Тверского ополчения, одним из первых вступивший в оставленную французами Москву, «отставной шталмейстер Загряжский никого не умилил. Хотя он и не был, как разнёсся слух, в наполеоновой службе, но по прежней будто дружбе с Коленкуром в добром здоровье оставался под его покровительством в чужой Москве, для сохранения своего имущества, а может быть, и для приобретения к нему в случае им одним из русских желанного мира…»[397]

С Загряжским был, по-видимому, тесно связан член городского правления при французах надворный советник А.Я. Конюхов. Он служил в обер-егермейстерском ведомстве и, приехав за две недели до вступления французов в Москву, остановился в доме Загряжского. Следственная комиссия не стала вдаваться в подробности его действий как члена муниципалитета, ограничившись тем, что проверила объяснения Конюхова по поводу болезни его жены, из-за чего тот, как он уверял, и не выехал из Москвы[398].

Не до конца, на наш взгляд, проясняют сохранившиеся документы поведение титулярного советника Ивана Поспелова. Незадолго до вступления в Москву французов, он «был взят от должности» и посажен во Временную тюрьму следственным приставом Г.Я. Яковлевым по приказанию Ростопчина. Но производства по его делу не было открыто и даже в списках заключенных во Временную тюрьму он не значился! По его словам, он был «за три часа до вступления французов из тюрьмы выпущен». Затем Поспелов, как он утверждал, «по принуждению», был назначен французами помощником комиссара полиции, но «должности не исправлял». Комиссия признала его невиновным, и в ноябре 1814 г. он был освобожден[399]. Никаких ясных свидетельств, дающих представление о том, по какой причине Ростопчин отдал приказ о его аресте накануне французского вступления в Москву и почему впоследствии о его прежнем «деле» больше никто не поднимал вопроса (ни Ростопчин, ни Яковлев) нами не найдено[400].

Наконец, еще одну категорию московских коллаборационистов (и, к сожалению, не столь уж незначительную) составляли те, кто вполне осознанно и активно сотрудничал с оккупантами.

Француз из Эльзаса Фридрих Виллерс, лектор французского языка, магистр Московского университета, содержатель учебного пансиона, остался в Москве намеренно. На подданство российскому императору он не присягал. Уже в первые часы оккупации Виллерс оказался в группе московских иностранцев, которые встречали Наполеона у Дорогомиловской заставы. В дальнейшем Виллерс, как он сам признался, добровольно принимает должность обер-полицмейстера, доставляет Лессепсу список жителей Москвы, «коих он полагал способными к занятию мест комиссаров полиции», занимается организацией полиции, «объявляет прокламации»[401] и даже участвует в захвате заложников. О последнем мы узнаем из рапорта комиссара Московского архива коллегии иностранных дел надворного советника Тархова[402]. 13 октября Тархов был отконвоирован в занятый комендантом дом купцов Чороковых на Мясницкой, куда позже были доставлены тайный советник А.В. Повалишин, действительный статский советник А.К. Артаков, отставной бригадир А.Е. Демидов, отставной коллежский асессор П.У. Устинов и титулярный советник Ребров. Вечером к арестованным вошли французский «генерал-комендант»[403] и Виллерс, которые объявили, что арест произведен из-за того, что «Ростопчин отправил на барках 50 человек французов в Казань или в Сибирь, и что они там содержатся плохо». Поэтому Наполеон приказал отослать Александру I и М.И. Кутузову требование их возвратить, в противном случае арестованные будут расстреляны. Несчастных держали под стражей три дня, а на четвертый от имени Наполеона «французский генерал» объявил о их освобождении. После этого они были отконвоированы к Мортье, который, хотя и отпустил их из-под стражи, но приказал регулярно являться к французскому частному приставу[404]. В целом, Виллерс заслужил ненависть многих москвичей. Штельцер в письме к Гейму даже писал, что однажды Виллерс «запряг впереди дохлой лошади» восемь русских и «погонял палкой»[405].

При оставлении Москвы Наполеоном Виллерс выехал вместе с французами и пытался скрыться в Шилове, а затем в Стародубовском повете Черниговской губернии, где и был арестован. В ходе следствия оказалось, что многие влиятельные особы готовы были за него заступиться. «Виллерс не может быть выслан из России: у него тут много связей, он получает подробные сведения обо всём», — писал Ростопчин Александру I 17 марта (ст. ст.) 1813 г.[406] Приговоренный Сенатом к ссылке в Сибирь на поселение, он был затем объявлен свободным и прощён![407]

Павел Лакроа, коллежский регистратор, квартальный поручик Московской полиции, 14 сентября «отстал» от полицейской команды, которой было приказано покинуть столицу. При этом он освободил французского пленного командира эскадрона (в русских документах — полковника) Сент-Перна, который был поручен его надзору. Сразу по вступлении французов в Москву он, как следовало из бумаг, оставшихся в доме М.А. Обер-Шальме (там после переезда из дома Дюлона квартировал Лессепс), известил коменданта Дюронеля «о строении шара с указанием на тех, кто этим занимался, какого материала и веществ было употреблено и у кого они куплены»[408]. На следствии Лакроа показал, что приказа покинуть Москву не получал и что в дальнейшем «никакой должности не исполнял», а «только смотрел за мужиками, при театре, но избрав удобный случай из Москвы сбежал»[409]. Его бывшие начальники Ростопчин и Ивашкин пытались уличить Лакроа в даче ложных показаний[410], но сделать это им не удалось. Лакроа был «оставлен от суда и следствия свободным».

Ещё более странным кажется факт прощения на основании манифеста государя от 30 августа (ст. ст.) 1814 г. губернского секретаря Ивана Щербачёва. Будучи архитектурным помощником штата московской управы благочиния, Щербачёв по его же собственному прошению был назначен в 1-й егерский полк Московского ополчения. Однако в полк не явился, якобы по болезни. В то же время он утверждал, что, взяв из Арсенала ружья и сабли, «подвизался на охране Москвы» перед вступлением в неё неприятеля. Столь же противоречивы были его показания о своей деятельности во время оккупации. То он говорил, что был схвачен неприятелем у Арбатских ворот и представлен Наполеону, то объяснял, что «был насильно взят из квартиры в свиту Наполеона», где никакой должности не отправлял, но почему-то совершал в составе свиты Наполеона (по меньшей мере, дважды) выезды из Кремля[411]. В.М. Безотосный не без оснований утверждает, что Щербачёв имел прямое отношение к деятельности французской разведки. Но, проведя до ноября 1814 г. время в тюрьме, он в конечном итоге был прощён!

В отличие от Щербачёва, вина канцеляриста Орлова, заключавшаяся в шпионской деятельности в пользу неприятеля, была доказана. Орлов был арестован у Чёрной грязи на Петербургской дороге возле русской заставы, где он «расспрашивал секретно о расположении войск». Когда Орлова арестовали, он по дороге пытался бежать. При нём нашли не только «билет от дежурного генерала вице-короля Богарне» с изъяснением, что он, Орлов, «имеет собственно от оного вице-короля поручение», но и бумагу, написанную его собственной рукой, со следующим текстом: «ехать 30 или 40 вёрст, после оттуда на великий тракт Воскресенский; узнать ещё когда, куда полки пошли, или идут или дожидаются где и где армия находится»[412]. Однако и Орлов был по манифесту государя от 30 августа (ст. ст.) 1814 г. прощён!

Нам осталась неизвестной дальнейшая судьба Лариона Смирнова, московского купца 3-й гильдии, ставшего комиссаром полиции, приговорённого Сенатом к лишению доброго имени, битью плетьми и отдаче в рабочие. Он был бит и взят крестьянами с. Вохны, которые нашли при нём 2 неприятельские прокламации (как тут не вспомнить о Корбелецком, при котором были такие же прокламации!). В ответ на попытки Смирнова оправдать себя перед Следственной комиссией волостной голова Егор Стулов сообщил, что в с. Вохны Смирнов «провозглашал чтоб крестьяне как хлеб, так и другие припасы, возили в Москву для продажи неприятелю»[413].

По-видимому, ушёл от возмездия и другой изменник — Александр Петрович Лемон (Леймон), приписанный к московскому купечеству. Судя по всему, он сознательно остался в Москве и, будучи знаком с начальником бюро разведки Главного штаба Великой армии генералом М. Сокольницким, вступил во французскую службу по комиссариатской части. Во время оккупации Лемон счёл за лучшее отправить жену Марию (Эмилию) Лемон (Леймон) из Москвы в Ярославль, получив для неё билет для проезда от 24 сентября (ст. ст.) за подписью И.А. Тутолмина(!) (Интересно, что письма мужу из Ярославля Мария Лемон тоже адресовала на имя Тутолмина). Имелись сведения, что Марию Лемон до заставы провожали люди Сокольницкого[414].

П.А. Волконский упоминает ещё одну личность, дело которой не поднималось и не рассматривалось следственной комиссией, — Петра Иванова Ларме, «водочного мастера». По мнению Волконского, Ларме, не раз сопровождая «французского генерала, исправлявшего должность коменданта» (Мийо? — В.З.), в конечном итоге оказался «офицером французской службы, который с вестовыми разъезжал по Москве»[415].

Среди всех явных изменников особенно поражает фигура Ивана Гаврилова Познякова, купца 3-й гильдии. Его жена, Екатерина Михайлова, в юности воспитывалась в доме кн. Ю.А. Понятовского в Варшаве, и это позволило Познякову быстро войти в доверие к французам. Среди доказанных Следственной комиссией действий Познякова, изобличавших в нём изменника, значилось: знакомство с Лессепсом, которого он «кормил и поил водкой» в своём доме (при этом упоминалось, что Лессепс приезжал к Познякову вместе с Вишневским!); ездил к Понятовскому за Серпуховские ворота, имея бумагу от Мортье; ездил вместе с французским солдатом на рынок для закупки продовольствия, получив от Лессепса 10000 ассигнациями; принимал секретаря Лессепса Умберта (имелся ввиду комиссар полиции Умберт Дро). Позняков получил также поручение осуществить закупки продовольствия за городом, для чего ему было выделено 10 гусар. Однако в этом случае Позняков сказался больным (вместо Познякова французы решили отправить в эту опасную экспедицию, о которой будет речь ниже, Коробова, Козлова и Переплётчикова).

Но, пожалуй, самым возмутительным в действиях Познякова оказался грабёж им имущества московских жителей, которое оказалось «бесхозным»[416]. Особенно много вещей Позняков присвоил себе во время пожара Гостиного двора. По-видимому, частью награбленного Познякову пришлось поделиться с французами. Комиссия установила, что он отвозил «2 ящика серебра к капитану французской службы Кобылиньскому» в дом Щербатова на Девичье поле[417].

В руках комиссии оказались сведения о том, что вместе с Позняковым в хищениях различных товаров участвовал и московский купец Михаил Карнеев и что он, к тому же, участвовал в работе французской администрации и «носил на левой руке белую повязку». Однако сам Карнеев в этом не признался, а 6 опрошенных свидетелей утверждали, что они «никогда у него на руке не видели повязки» и что он «в сношениях с неприятелем не замечен»[418]. Комиссия удовлетворилась этими показаниями, и Карнеев был признан невиновным.

Что же касается Познякова, то он был приговорен к 15 ударами кнутом, вырезанию ноздрей, клеймению и отправке в кандалах на каторгу. Манифест Александра I от 30 августа (ст. ст.) 1814 г. на него не распространялся.

На этом фоне предательства, измены и мародёрства резким контрастом выделяется поведение московского купца П.П. Жданова. Он не смог выехать из Москвы и, потеряв во время пожара дом, испытал вместе с женой и двумя малолетними дочерьми, все страдания несчастных погорельцев. Наконец, он услышал, что у маршала Даву на Девичьем поле дают «некие особые пропускные виды на выход из Москвы». Действительно, на Девичьем поле в доме кн. Н.И. Нарышкиной, где помещалась канцелярия «герцога Эльхингенского» (герцогом Эльхингенским был Ней; не перепутал ли Жданов «герцога Ауэрштедтского» (Даву) с «герцогом Эльхингенским»?), и где толпилось много народу, человек, говоривший по-русски, объявил: «Кто имеет жену и детей, того отпущу и билет дам вольный». Жданов сказал, что у него жена и дочери. Тогда его ввели в дом, начали расспрашивать и заставили перекреститься перед образом в подтверждение правдивости слов. Однако всё это оказалось ловушкой. Жену и детей французы оставили в Москве в качестве заложников, поместив их в том же доме Нарышкиной, а Жданова отправили в качестве шпиона к русской армии. Ему было обещано за успешное выполнение задания выпустить семью, наградить 1000 червонцами и «выбрать любой дом в Москве». Затем Жданов был представлен маршалу Даву и отправлен за город. Мучимый сомнениями, опасаясь за жизнь и благополучие семьи, Жданов, достигнув русских постов, потребовал отвести его к генералу. В конечном итоге его представили генералу М.А. Милорадовичу, которому он изложил «наставление», данное французами, и которое он заучил наизусть. Среди прочего Жданов должен был сообщить французам, «что народ говорит о мире», а также всюду разглашать, что в Москве весь хлеб цел и Наполеон намерен там зимовать. Вполне очевидно, что эти сведения оказались для русского командования чрезвычайно ценными, открывая истинное состояние французских войск и истинные намерения Наполеона.

Что же стало с женой и дочерьми Жданова? Так как русское командование отправило Жданова в Петербург, он не мог сразу же по вступлении русских в Москву лично начать поиски. Вместо него это сделали власти. Министр полиции Балашов отправил предписание московскому обер-полицмейстеру Ивашкину найти жену и дочерей Жданова. Не полагаясь на вышестоящие власти, Жданов и сам отправил письмо Ивашкину с той же просьбой. Эта история закончилась благополучно. После отправки Жданова к русским аванпостам жена и дочери находились на пропитании «этого французского генерала» и дождались возвращения русских войск в Москву[419].

Какова была эффективность деятельности созданных французами органов власти? Очевидно, что очень низкой. Несмотря на провозглашение от 1 октября, по которому объявлялось о создании муниципалитета и полиции, и от 6 октября, где Лессепс предлагал ремесленникам возвращаться к своим «рукоделиям», а окрестных крестьян каждое воскресенье и среду возить продукты на торги, обещая порядок и охранение, влияние муниципалитета ощущалось очень слабо. «Пришли к Лессепсу жаловаться на грабежи, — описывал в письме к некоему Ивану Николаевичу своё пребывание в оккупированной Москве асессор Сокольский, — он: как-де мне одному унять армию; а её не было и 20000 человек. Вот как отвечал генерал-интендант, командующий Москвою и Московскою провинцею»[420]. «Циртификаты (сертификаты. — В.З.) везде рвали; коменданта ругали», — так писал тот же Сокольский об отношении французских солдат к документам, выдаваемым Лессепсом несчастным москвичам[421].

Хотя представляется, что так было не везде и не всегда. Нередко члены муниципалитета останавливали грабежи и спасали людей. В письме того же Сокольского описано, как для погребения русского священника из Запасного дворца под французским караулом был доставлен священник, а позже удалось выпросить караул и лошадей для переезда группы московских погорельцев[422].

Не забывал муниципалитет (правда, чаще всего в лице Лессепса) и нужд московских больниц. Судя по донесению смотрителя Екатерининской больницы, туда было прислано Лессепсом 2 коровы и четверть пшеницы[423]. Ещё более значительная помощь была оказана Лессепсом Воспитательному дому: 10 октября (?) туда было доставлено 8 коров и 4 барана[424]. При содействии Лессепса 28 сентября Дюма отпустил Воспитательному дому 100 центнеров пшеницы и 20 центнеров гречневой крупы[425].

Всё это происходило в условиях, когда французская армия сама нуждалась в продовольствии. А.Н. Попов в своё время опубликовал ведомость от 27 сентября 1812 г. за подписью Дюма, из которой следовало, что продовольствия, фуража, дров и свечей сохранилось в Москве после пожара весьма ограниченное количество[426]. Этими обстоятельствами и объясняются те решения, которые 6 октября Наполеон принял в отношении продовольствования московских жителей и, в этой связи, определил новые задачи в деятельности муниципалитета. В своём предписании маршалу Бертье император заявил о том, что герцог Тревизский (Мортье) требует продовольствия для работников полиции, для находящихся в городе детей, для русских в госпиталях, для больных жителей и т. д., однако, хотя «все эти требования законны, сделать ничего нельзя». Наполеон предложил, чтобы муниципалитет сформировал «русскую роту», подразделения которой должны были отправиться по деревням для поиска припасов. Для закупки этих припасов следовало ассигновать «необходимые серебряные деньги». В самом же городе муниципалитет должен был учредить магазин, куда эти запасы свозились бы и из которого можно было бы распределять их среди горожан и находящихся в госпиталях. Наполеон полагал, что если бы этот эксперимент удался, то можно было бы сформировать ещё 3 или 4 роты с теми же целями. «Вот что надо делать; скажите Лессепсу, и не откладывайте», — закончил Наполеон[427].

[386] Muralt A. Op. cit. S. 70–71. Об этой встрече пишет и А.Ю. Андреев (С. 44–45), ссылаясь на другое издание воспоминаний Мюральта.

[387] Dumas М. Op. cit. Р. 443.

[388] Судя по ремаркам многих современников событий и жизни самого Лессепса, его вряд ли справедливо было бы назвать «подлым и жалким», как это сделал Штельцер.

[389] Андреев А.Ю. Указ. соч. С. 51–52. По-видимому, именно о Штельцере, который защищал собственность университета и приютил многих несчастных, но и сам был ограблен, писал упоминавшийся выше московский немец А.В. Нордгоф (Histoire de la destruction de Moscou. P. 103, 120–122).

[390] К. Модерах- П.А.Ивашкину. 21 января 1813 г. // ЦИАМ. Ф. 46. Оп.8. Д. 379. Л. 84.

[391] Там же. Л. 92–93; Бумаги, относящиеся… Ч. 2. С. 17–18

[392] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 49об.-50. Любопытны строки письма Ф.В. Ростопчина Александру I от 17 марта (ст. ст.)1813 г.: «Вишневский ярый якобинец, тем более опасный, что он имеет большие средства. Его образ мыслей, который он громко высказывал, закрыл перед ним двери многих домов, в которых он раньше был принят. Он пытался даже убедить некоторых из дворян остаться здесь в то время, когда все спешили оставить город при приближении неприятеля, уверяя их, что это послужит им в пользу» (Наполеон в России… С. 97–98).

[393] Бумаги, относящиеся…Ч.2. С. 10.

[394] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. А. 50-50об.

[395] Histoire de la destruction de Moscou. P. 141. Обращаем внимание на интересный очерк о Корбелецком: Ляпишев Г.В., Аленина З.Н. Ф.И. Корбелецкий и его «Краткое повествование…» — история создания и использования / / Эпоха наполеоновских войн. Люди, события, идеи. Материалы XI международной научной конференции. Москва, 24 апреля 2008 г. М., 2008. С. 72–81. Авторы полагают, что помощь в публикации воспоминаний подследственного оказал министр финансов Д.А. Гурьев.

[396] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 47об.-48.

[397] Шаховской А.А. Первые дни в сожжённой Москве / / Наполеон в России. С. 269.

[398] ЦИАМ. Ф. 46. Оп. 8. Д. 563. Л.51.

[399] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 63.

[400] 30 октября (ст. ст.)1812 г. Ростопчин писал С.К. Вязмитинову: «Есть несколько людей, кои не быв явно в должностях, служили однакоже французам, оправдываясь усердием помогать несчастным. Из употребленных в разных должностях, и ныне под караулом задержанных, титулярный советник Поспелов, известный и прежде по распутству и вольнодумству, вздумал вчерашний день проповедывать возвращение французов в Россию и угрожал мщением. Я его приказал посадить в железа, а прежде он содержался просто под караулом, яко французский комиссар» (Отечественная война 1812 года: Материалы Военно-Ученого архива. Т. 19. С. 400).

[401] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 59-59об.

[402] См.: Н.Н. Бантыш-Каменский — Ростопчину. Нижний Новгород, 7 ноября (ст. ст.) 1812 г. // РА. 1875. № 11. С. 296.

[403] А.Н. Попов был убежден, что это был Дюронель, но мы полагаем, что пришедшим был, скорее всего, генерал Мийо.

[404] А.Н. Попов недоумевал, зачем было брать заложников за несколько дней до оставления Москвы, а через три дня их выпускать. Он находил единственное объяснение в чувстве мести, которое испытывал Наполеон.

[405] Штельцер — Гейму. 27 октября (ст. ст.) 1812 г. // Андреев А.Ю. Указ. соч. С. 52.

[406] Наполеон в России. С. 97.

[407] А. Домерг, полный сочувствия к Виллерсу, не пожалел красок, дабы описать, как тот сидел в тюрьме на хлебе и воде, и испытывал на себе грубое обращение тюремщиков. По выходе из тюрьмы Виллерс предстал перед московскими иностранцами с большой бородой, с «грязными растрёпанными волосами, исхудалый, похожий на привидение, вышедшее из могилы» (Домерг А. Указ. соч. 1881. № 9. С. 164). По всей видимости, отношение московских властей, полиции и тюремных надзирателей к подследственным не отличалось гуманностью. Ивашкин (которого одни московские иностранцы характеризовали как человека доброго, другие — как сурового и жестокого) и один из его адъютантов (как писал Нордгоф, «молодой фанфарон») не останавливались перед тем, чтобы поиздеваться над подследственными (Histoire de la destruction de Moscou. P. 180 (200), 181 (2001)).

[408] Бумаги, относящиеся…Ч. 2. С. 17.

[409] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 57об.

[410] См., например: Ивашкин — Ростопчину. 26 июля (ст. ст.) 1814 г. // ЦИАМ. Ф. 46. Оп. 8. Д. 563. Л. 50-50об.

[411] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 52-52об., 53; ЦИАМ. Ф. 46. Оп. 8. Д. 563. Л. 25–26.

[412] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 56об.-57.

[413] Там же. Л. 55.

[414] Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 151. Шеф эскадрона Р. Солтык, сотрудник Сокольницкого, писал по поводу истории с Марией Лемон: «Я вспоминаю, между тем, одну мистификацию, в которую одна женщина-интриганка повергла Сокольницкого… Эта женщина, у которой была приятная фигура и талант к музицированию, выдавала себя за немецкую баронессу, и много раз посещала генерала; но… обещая что-то разузнать в лагере московитов, и получив 4000 франков… исчезла» (Soltyk R. Op. cit. Р. 313). Факт её отправки Сокольницким (он её снабдил 2 тыс. франков, коляской и 4 лошадьми) с разведывательным заданием в Ярославль и Петербург подтверждается и другими материалами, как и то, что она действительно была урождённой немецкой баронессой (фон Цастров) (См.: Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005. С. 178).

[415] Волконский П.А. У французов в московском плену. С. 359.

[416] По данным Ростопчина, Позняков украл вещей на 2 — 3 тыс. рублей (Ростопчин — Александру I. М., 14 декабря (ст. ст.)1812 г. // Наполеон в России. С. 94).

[417] Дело о московском купце И.Г. Познякове. 1814 г. // Бумаги, относящиеся… Ч. 4. С. 1–49. В усадьбе кн. Д.М. Щербатова на Девичьем поле располагалась главная квартира 1-го армейского корпуса маршала Л.Н. Даву. Упомянутый «капитан» Кобылиньский — это, по-видимому, Ф. Кобылиньский, полковник, адъютант Даву.

[418] ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 110. Л. 54-54об.

[419] История, произошедшая с купцом Ждановым, стала широко известна уже в 1813 г. благодаря ряду изданий: Жданов П. Указ. соч.; Анекдоты достопамятной войны Россиян с французами. СПб., 1813. Ч. 1. С. 108–115; Monument de la presence des Frangais en Russie, ou recueil d’evenements relatifs a P…J…, habitant de Moscou. St.-Pt., 1813.См. также: ЦИАМ. Ф. 46. On. 8. Д. 491; Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 123; Попов А.Н. Французы в Москве. С. 136; Он же. Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры // Русская старина. 1898. № 10–12. С. 164–165.

[420] Письмо асессора Сокольского. 1812 г. // ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 109. Л. 12; Бумаги, относящиеся… 4.1. С. 1–6.

[421] ОПИ ГИМ.Ф. 155. Ед. хр. 109. Л. 17.

[422] Там же. Л. 17об. Не исключено, что всё это удалось сделать благодаря Вишневскому.

[423] Донесение о состоянии Екатерининской больницы в Москве. 18 октября (ст. ст.) 1812 г. // Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 107.

[424] И.А. Тутолмин — императрице Марии Фёдоровне. 11 ноября (ст. ст.) 1812 г. Копия // ОПИ ГИМ. Ф. 160. Ед. хр. 199. Л. 68.

[425] М. Дюма — И.А. Тутолмину. М., 16(28) сентября 1812 г. Копия с перевода // Там же. Л. 80об. См. также приказ провиантмейстеру А.Д. Эрве. М., 30 сентября 1812 г. Копия с перевода // Там же. Л. 82. Весьма интересно, как эту ситуацию с присылкой французами продовольствия обрисовал Тутолмин. Припасы в Воспитательном доме были, и были довольно значительными, но главный надзиратель не хотел этого открывать французам и «дал заявку» на продовольствие. «К несчастью (выделено мной — В.З.), — писал он, — дали мне по требованию моему пшеницы 100 центнеров, да круп гречневых 20 центнеров…» (И.А. Тутолмин — императрице Марии Фёдоровне. 11 ноября (ст. ст.)1812 г. Копия. // ОПИ ГИМ. Ф. 160. Ед. хр. 199. Л. 65).

[426] Попов А.Н. Французы в Москве. С. 122. Примеч. 22. Между прочим, из комментариев Дюма к этой ведомости следует, что Тутолмин не только принимал от французских властей продовольствие, но 27 сентября и передал из Воспитательного дома 8000 квинталов муки.

[427] Наполеон — Бертье. М., 6 октября 1812 г. // Napoleon I. Correspondance de Napoleon I. Nq 19252. P. 248–249.