Ростит Михайло-царь наследника до совершенных лет. Пристарел он, государь, в каменной Москве — у царского престола и начал писать рукописание, дописал до такого-то году и месяца, до такого числа и часу: в таком-то секунде явится человек трехглавый — отрубить ему голову (…).
Однажды среди темной нош взял государь-царь рукописание отца своего царя Михаила Федоровича — в свои руки царские: сидит он на царском троне, с скипетром и в жезлах царских и читает родительское рукописание и недоумевает, что будет в таком-то часу и в таком-то секунде; услезился он, утер слезы на своем лице белом и не знает, что делать. И сказано у родителя в рукописании: «Оденься в одежду и в шлем, стань к воротам, подойди ближе к дверям, обнажи саблю из ножней, и явится тебе змей трехглавый — отрубить ему голова».
Встал государь-царь Алексей Михайлович с ложи царской, облачился в одежду, вынал саблю из ножней и стал к дверям хрустальным: «Господи, повеждь, что написано у родителя моего, не могу в голову взять».
Как приходит тот секунд, государь-царь поднял саблю и хочет тому, кто отворит дверь, отрубить голову. Вдруг отворяет ворота — на пяту патриарх Никон. Государь обрадовался и не знает, что делать. Тут забыл он и родительское завещание и стал слушать Никона.
О государственных деятелях России
Царь приезжал в Воронеж корабли строить, за то ему и памятник в Воронеже поставлен. Сказывали, что он иногда вроде как рабочим был: сам рубил и пилил.
Созвали в Воронеже лучших плотников и всех к работе приставили. И был среди них лучший из лучших мастер. Вот начали работать, работает с ними и Петр. А мастеру и невдомек, что с ним работает сам царь, думал: какой-нибудь новичок из приезжих. Посмотрел он, как Петр плотничает, и выругал его крепким словом: то не так, другое не эдак. Стал ему показывать, и Петр быстро все перенял. А когда стали шабашить, он и говорит мастеру:
— Хоть ты меня и крепко ругал, но я зла на тебя не имею, спасибо за науку.
Снял со своей руки кольцо и отдал мастеру.
— Носи, — говорит, — да вспоминай, что науку царю преподал.
Был царь Петр в Воронеже, и захотелось ему на охоту сходить. На охоте он приотстал. Идет по лесу, дорогу ищет, а навстречу ему солдат.
— Откуда, служивый? — спрашивает Петр.
— Да вот, батюшка, на побывку ходил. А ты кто будешь?
— Да я дальний, — говорит Петр, — вот заблудился, помоги выбраться на дорогу.
Ладно. Идут они вместе, а Петр и пытает солдата, как ему живется, доволен ли службой.
— Служить, — говорит солдат, — согласны; трудновато, да обтерпится, одно плохо: начальники — скоты и уж дюже круты, о солдатские спины палки ломают, зубы вышибают, а сам знаешь — солдат в неволе, что хлеб без соли, ешь, но не в охотку.
— А вы, — говорит Петр, — царю бы жаловались.
— До царя-то, — отвечает солдат, — далеко. Вот десять лет служу, а царя так и не видел.
— Хорошо, — говорит ему Петр, — исполнится твое желание.
Спросил он у него полк и как зовут его, все записал. Приходит солдат к себе в казарму, а его требуют к царю.
— Ну, — думает солдат, — пропала моя голова.
Привезли солдата и велели ему в сенях подождать, а потом и в горницу позвали. Входит солдат, а перед ним сам царь стоит, а с лица точь-в-точь как тот человек, что в лесу повстречал.
— Вот, — говорит ему Петр, — ты и царя увидел. Правду ты мне сказал. Проверил я — большие у вас непорядки.
Наградил Петр солдата и отпустил.
Ну вот, Петр (…) отдыхал в трех километрах от Вытегры, значит; деревня Шестова там была.
Вероятно, умотали Петра и его свиту наши болота, наши леса — и Петр заснул, заснула его свита.
В это время у императора пропал камзол. Проснулся — он очень разгневался, как это так: украли камзол! Послал «искать, искать камзол!..».
Ну, пустились в розыски. Но наши северные деревни ведь очень небольшие. А в те времена, конечно, это было три-четыре дома, может быть, — и вся деревушка маленькая, северная, так что найти было это все легко.
Ну, и быстро нашли — воров нашли и камзол. Привели к императору, бросили к его ногам, значит, воров.
— Что же, — говорит, — вы украли камзол? Казнить вас надо.