Тутанхамон. Книга теней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ФИВЫ, ЕГИПЕТ

Троекратный короткий стук. Я вслушивался в наступившую за ним тишину, и мое сердце грохотало в ответ. Затем, к моему облегчению, послышался знакомый последний короткий удар условного сигнала. Я медленно перевел дух. Возможно, старею. Было еще темно, но я уже проснулся, ибо сон вновь изменил мне, как часто случалось в эти печальные предрассветные часы. Я поднялся с ложа и быстро оделся, кинув взгляд на Танеферет. Голова моей жены изящно покоилась на подставке для сна, однако ее прекрасные встревоженные глаза были открыты и наблюдали за мной.

— Спи. Обещаю, я вернусь домой вовремя.

Я нежно поцеловал ее. Свернувшись клубком, словно кошка, она смотрела, как я ухожу.

Я отодвинул завесу и какое-то время смотрел на трех моих девочек — Сехмет, Туйу и Неджемет: они спали в своих постелях, в их общей желтой комнате, заваленной одеждой, старыми игрушками, папирусами, грифельными досками, их детскими рисунками и прочими вещами, важность которых ускользает от меня. Наш дом становится слишком мал для таких взрослых девочек. С минуту я прислушивался к хриплому, натужному дыханию отца в его комнате в задней части дома. Вот оно надолго затихло, но затем новый вздох принялся с трудом прокладывать себе путь через его старое тело. Напоследок, как всегда перед тем, как покинуть дом, я постоял возле моего младшего сына, Аменмеса, который спал в совершенном умиротворении, раскинув руки и ноги как попало, словно пес перед очагом. Я поцеловал его в лоб, влажный от жары. Он даже не шевельнулся.

Взяв с собой ночные пропуска — поскольку в городе действовало ограничение на передвижение по ночам, — я беззвучно закрыл за собой дверь. Тот, мой умный бабуин, ринулся ко мне вприпрыжку, покинув свое лежбище на дворе; он задрал вверх свой короткий, с кисточкой, хвост и, приветствуя меня, привстал на задние лапы. Я дал Тоту понюхать свою ладонь, потом прошелся пальцами по его густой бурой гриве. Сделал короткое движение, означающее возлияние, в сторону маленького домашнего бога в его нише, который знает, что я не верю в него. Затем я открыл калитку и шагнул в тень переулка, где меня ожидал Хети, мой помощник.

— Итак?

— Мы нашли тело, — спокойно сказал он.

— И ради этого ты разбудил меня? Нельзя было подождать до рассвета?

Хети знает, насколько плохим может быть мое настроение, если меня потревожить слишком рано.

— Подожди, пока ты его не увидишь, — отозвался он.

В молчании мы тронулись в путь. Тот натягивал поводок, взволнованный прогулкой в темноте и готовый исследовать все, что бы ни ждало впереди. Стояла замечательная ясная ночь — закончился жаркий сезон шему, время сбора урожая, и с появлением на небе Сириуса, Собачьей звезды, пришла высокая вода, затопив берега Великой Реки, и принесла на поля плодородный ил, дающий жизнь. И снова вернулось время празднества. В последние годы вода зачастую поднималась недостаточно высоко или, наоборот, разливалась слишком сильно, причиняя большие разрушения. Но в этот год половодье было идеальным, к облегчению и радости населения, подавленного и даже угнетенного этими мрачными временами правления Тутанхамона, царя Верхнего и Нижнего Египта.

Сияющий лик луны давал достаточно света, чтобы мы могли идти, словно бы она служила нам светильником. Она была почти полной, в окружении безмерного звездного роя, словно тонкой накидки, — богиня Нут, на которую, как говорят жрецы, будут смотреть наши мертвые глаза, когда мы будем лежать на спине в маленьких погребальных ладьях, что понесут нас через океан Иного мира. Я размышлял об этом, лежа без сна на своей постели, ибо я человек, который видит тень смерти во всем: в радостных лицах моих детей, в переполненных людьми улицах города, в суетном золотом великолепии дворцов и государственных зданий — и почему-то всегда лишь краем глаза.

— Как ты думаешь, что мы увидим после смерти? — спросил я.

Хети знает, что должен потакать случающимся у меня иногда наплывам философских раздумий, как должен потакать много чему еще. Он моложе меня, и несмотря на то, что за свою жизнь на службе в Меджаи ему довелось видеть много жестокостей, его лицо в какой-то степени сохранило открытость и свежесть, а волосы (в отличие от моих) — естественный цвет, черный как ночь. Он по-прежнему остается в форме, словно породистый охотничий пес, сохраняя прежнюю страсть к охоте. Насколько это непохоже на мою собственную пессимистическую, склонную к быстрой усталости натуру! Ибо с приближением старости жизнь кажется мне попросту бесконечной чередой проблем, требующих разрешения, а отнюдь не цепью удовольствий. «Каким смешным я нынче становлюсь», — укорил я себя.

— Ну, я думаю, мы увидим зеленые поля, где все надутые аристократы станут рабами, а рабы — надутыми аристократами. И все, что от меня будет требоваться за целый день, — это охотиться на уток в камышовых зарослях да пить пиво, празднуя такую блистательную удачу.

Я оставил его шутку без ответа.

— Если нам предстоит увидеть хоть что-нибудь, зачем тогда бальзамировщики кладут луковицы нам в глазницы? Луковицы! Эти яблоки слез…

— Возможно, истина состоит в том, что Иной мир можно увидеть лишь мысленным взором… — отозвался он.

— Вот теперь ты говоришь как мудрый человек.

— И все же — те, кто был рожден в богатстве, целый день бездельничают, наслаждаясь роскошью и любовными похождениями, в то время как я работаю как собака и не зарабатываю ничего…

— Да, эта тайна поистине гораздо глубже!

Мы шли лабиринтом древних, узеньких проулков, петлявших между шаткими домами, выстроенными безо всякого плана. Днем в этом квартале будет шумно и людно, однако ночью, когда ходить по улицам запрещено, здесь царила тишина; дорогие лавки с роскошными товарами укрылись под защитой ставней, словно погребальные дары в могиле; повозки и прилавки на Фруктовой улице были убраны на ночь; столярные, кожевенные и стекольные мастерские стояли покинутые и погруженные в тень; даже птицы в своих клетках, вывешенных в лунном свете, не издавали ни звука. В нынешние темные дни страх держит всех в подчинении. Губительное правление Эхнатона, когда царский дворец и храмы были перемещены из Фив в новый, выстроенный в пустыне город-храм Ахетатон, кончилось десять лет назад. Могущественные жрецы Амона, при Эхнатоне лишившиеся своих мест и имущества, получили обратно власть, обширные земельные угодья и неисчислимые мирские богатства. Однако это не восстановило стабильности, поскольку урожаи были скудны, а чума унесла тысячи жизней — и большинство людей верило, что эти несчастья были наказанием за тяжелые ошибки, допущенные при правлении Эхнатона. А затем, словно чтобы доказать это, один за другим умерли все члены царского семейства: сам Эхнатон, пять из шести его дочерей и, в конце концов, Нефертити, его прекраснейшая супруга, чьи последние дни до сих пор оставались предметом многочисленных домыслов.

Тутанхамон унаследовал власть над Обеими Землями в возрасте девяти лет, и непосредственно вслед за этим его женили на Анхесенамон, единственной оставшейся в живых дочери Эхнатона и Нефертити. Это был странный, но необходимый союз, поскольку они оба — дети Эхнатона, от разных матерей, и так как они были последними представителями своей великой династии, кто еще кроме них мог взойти на престол? Однако они были всего лишь детьми; не кто иной, как Эйе — регент, «Отец Бога», как его официально именовали, — с тех пор правил безжалостной рукой, насаждая свою власть страха, опираясь на чиновников, которые, казалось, были преданы одному лишь страху. Ненастоящие люди. Для мира, в котором столько солнца, мы живем в темном месте, в темное время.

Мы подошли к дому, ничем не отличавшемуся от большинства остальных в этом квартале: высокая потрескавшаяся стена из глиняных кирпичей отделяла дом от узкой улочки, в стене — дверной проем со старой покосившейся деревянной дверью нараспашку, а дальше — простой дом из сырцового кирпича, новое жилье в несколько этажей, ненадежно ютящихся один над другим поскольку в переполненном городе Фивы нет лишнего места. Я привязал Тота к колышку во дворе, и мы вошли внутрь.

Было трудно угадать истинный возраст жертвы — его миндалевидное лицо, тонкое почти до изящества, было одновременно и молодым, и старым; также и тело было телом ребенка, но и телом старика. Ему могло быть двенадцать лет или двадцать. В обычном случае его несчастные кости могли быть искривлены и вдавлены друг в друга в результате неправильного развития увечного тела в течение всей жизни. Однако при тусклом свете масляной лампы, стоявшей в стенной нише, я видел, что они были сломаны во многих местах и затем водворены на место, словно кусочки мозаики. Я осторожно приподнял его руку. Она была легкой, как изломанное тростниковое перо; переломы делали ее одновременно угловатой и гибкой, болтающейся. Он походил на странную куклу, сделанную из тонкого холста и обломков палочек.

Тело было положено как для похорон — кривые ноги выпрямлены, тонкие неровные руки скрещены на груди, пальцы, скрюченные словно когти ястреба, насильно разогнуты, кисти рук покоятся одна на другой. На глаза были положены золотые листья, и вокруг них черной и зеленой краской выведено Око Ра. Я аккуратно убрал листья — оба глаза были вынуты. Я поглядел в таинственную пустоту глазниц и вернул золотые листья на место. Только с выражением лица ничего не удалось сделать, возможно, из-за предсмертных судорог — представьте, сколько требуется мышц, чтобы улыбнуться; было невозможно заставить сменить его кривую ухмылку на что-либо другое при помощи молотков, клещей и прочих инструментов, применявшихся, очевидно, чтобы перекроить наново несовершенный материал этого тела. Словно празднуя маленькую победу, ухмылка оставалась на лице, в котором было столько жестокости. Хотя, разумеется, ничего подобного она не означала. Бледная кожа — признак того, что его редко выпускали на солнце — была холодной, словно кусок мяса. Его пальцы были длинными и тонкими, аккуратно остриженные ногти остались неповрежденными. Судя по виду скрюченных рук, он мало использовал их в жизни и уж точно не воспользовался ими, чтобы бороться против своей нелепой судьбы. Как ни странно, на запястьях, равно как и на лодыжках и шее, не было следов веревки.

То, что с ним сделали, было порочно и жестоко, для этого требовалась значительная физическая сила, а также анатомические знания и умения, — но это не обязательно было причиной его смерти. Однажды меня вызвали к жертве войны между преступными бандами в предместьях, где селилась беднота. Молодого человека закатали в тростниковую циновку, оставив голову снаружи, чтобы он мог наблюдать за своим наказанием, которое состояло в избиении тяжелыми дубинками. Я до сих пор помню выражение ужаса на его лице, когда циновку, пропитанную его собственной кровью, осторожно развернули, после чего тело его распалось на части, и он умер.

Чаще всего жертва убийства раскрывает историю своей гибели через позу, в которой лежит тело, и через нанесенные телу отметины и раны. Даже выражение лица порой может что-либо сказать, несмотря на глинистую пустоту смерти: испуг, потрясение, ужас — все это отпечатывается и остается на какое-то время в чертах лица после того, как птица души, ба, покидает тело. Однако этот молодой человек казался необычно спокойным. Отчего бы? Промелькнула мысль: возможно, убийца умиротворил его при помощи какого-то наркотика. В каковом случае он должен иметь познания в фармакопее — и доступ к лекарственным препаратам. Возможно, лист конопли или цветок лотоса, настоянный в вине? Но и то, и другое имело бы лишь легкое усыпляющее действие. Или корень мандрагоры, в экстрагированном виде, — гораздо более мощное успокоительное.

Однако такой уровень жестокости, а также изощренность замысла говорили о чем-то еще более действенном. Возможно, маковый сок, который можно раздобыть, если знать, куда обратиться. В сосудах в форме перевернутой маковой коробочки его ввозили в страну лишь самыми тайными путями, и было известно, что большая часть урожая выращивается во владениях наших северных врагов, хеттов, с которыми мы уже давно ведем изнурительную войну за контроль над стратегически важными землями, лежащими между нашими империями. Это был запрещенный, но пользующийся большим спросом товар, предмет роскоши.