— Как вы считаете, эта штука представляет какой-нибудь интерес?
Я отрицательно покачал головой.
— Примитивная работа, — сказал Элиот.
Он бросил кадильницу, и она разбилась о камни.
— Я думал найти здесь парочку-другую идолов. Вы когда-нибудь видели их идолов?
— Только в музее, — сказал я.
— Они тоже грубоваты, но я хотел бы поставить одного в вестибюле «Майяпана». Настоящий индейский идол был бы там к месту.
Знаете, создает атмосферу.
Но на Тамансуне не оказалось никаких идолов, одни только гуггари из нетесаных камней да груды закопченных черепков. Полицейские обошли кратер кругом, разрушили алтари и увели шаманов — жалкую вереницу хромающих стариков в высоких шляпах. Не прошло и часа, как все было кончено, без криков, без сопротивления. Когда мы с Элиотом пошли осматривать площадку, облюбованную им для «Горного убежища», он сообщил мне некоторые сведения, пролившие новый свет на сегодняшнюю операцию. Подойдя к краю небольшого плато, на котором скоро должно было вырасти альпийское кафе, мы взглянули вниз на Гвадалупу. Город переливался и сверкал на солнце, как граненый хрусталь. Дороги, шедшие к нему с разных сторон, торчали, как спицы старого колеса.
— Можете вы представить себе, что эти молодцы повинны во всех наших неприятностях?
По тому, с какой почтительной, почти любовной интонацией Элиот произнес «эти молодцы», я понял, что он празднует крупную победу.
— Старые чучела! А? Подумайте только, ведь они сообщались по своему лесному телеграфу с индейцами нашего городка и давали им указания, как себя вести! И индейцы устраивали побеги. Отказывались от подкожных впрыскиваний. Не желали молиться в церкви, которую мы им построили. А знаете, кто выдал шаманов?
— Мигель, — сказал я. Мне не верилось самому, но больше заподозрить было некого.
— Совершенно верно.
Мигель оставался для меня загадкой. Еще недавно я поручился бы, что этого человека не купишь.
— Значит, все-таки иуда? — сказал я.
Элиот выслушал мой приговор, раздумчиво морща губы.
— Я уже говорил вам, он любит виски. Индейцу виски не по карману, и он рассудил, что лучше остаться городским головой и пить виски, чем работать пеоном на плантации. Он, конечно, считал, что из нашей затеи ничего не получится. Не мы первые пытаемся бороться с властью шаманов. А может, он решил, что мы не посмеем их тронуть.
Я заговорил о так называемых бандитах.
Элиот пожал плечами.
— Я о них даже не думаю. Больше побегов не будет, а это главное. Так или иначе, я полностью уповаю на вас. — Он улыбнулся. — Я верю в вашу тактику, Дэвид.
Через несколько минут мы обогнали моих кавалеристов; они устало подремывали в седлах; лошади осторожно ступали по обсыпающемуся склону. Потом мы обогнали шаманов; они спускались гуськом мелкой неуклюжей рысцой, какой ходят индейцы; с обеих сторон их охраняли полицейские с ружьями наперевес.
— Что с ними будет? — спросил я Элиота.
— Не знаю. Должно быть, ничего худого.
Надеюсь, нам удастся подержать их немного под замком. Вы знаете, как трудно в этих странах добиться судебного решения.
Он включил репродуктор, послышалось хныкание саксофона. Через несколько минут показалась Гвадалупа.
Не успели мы проехать и ста ярдов по улице, ведущей к Калье Барриос, как я почувствовал, что в городе что-то неладно. Был тот самый час, когда лавочники запирают свои лавки, быстро переодеваются в новые, аккуратно отглаженные костюмы и направляются фланирующим шагом на пласа, чтобы свершить перед ленчем три-четыре тура вокруг памятника Свободы. Но сегодня площадь была пуста и в воздухе таилась какая-то угроза, напомнившая мне Гватемала-Сити в канун схватки Армии освобождения с регулярными правительственными частями. По пути к Калье Барриос мы увидели впереди вооруженного человека. Он походил на статиста из очередного фильма о Сапате.
— Постойте, — сказал я Элиоту. Это еще что такое?
— Где? Ах, это. Наверно, виджилянт. — Элиот был весел и невозмутим. — Мне говорили, что в городе набирают виджилянтов.
Знаете, гражданская самооборона. И не удивительно — они опасаются беспорядков.