— Думаю, все же не без труда. — Мне были известны кое-какие факты, которых он не знал. — Гамильтон тайно поддерживает Пинкни из Южной Каролины. Гамильтон считает, что Пинкни он сможет держать в руках, а Адамса — нет.
— Пинкни не выберут. — Он вдруг переменил мечтательный тон на совершенно земной.
— Согласен, но Гамильтон расколет федералистов. Нам это на руку.
— Нам?
— Вы ведь все еще интересуетесь республиканским движением?
— Да, да. Но на расстоянии.
— И я полагаю, что вы будете нашим кандидатом в президенты, а я — как мы договорились — кандидатом в вице-президенты.
Джефферсон попытался разогнуть подкову.
— Честно говоря, по мне, лучше бы Мэдисон… стал президентом, — добавил он поспешно.
— Но Мэдисон предпочитает вас.
Он зорко глянул на меня и убедился, что мы с Мэдисоном уже это обсуждали.
— Ну и что же? А я буду тверд.
— Значит, вы поддержите кандидатуру Мэдисона и мою?
Неразогнутая подкова упала на землю.
— Я сделаю все, что в моих силах, полковник Бэрр. — Голос у него прерывался от волнения. Он неловко пожал мне руку.
Я провел приятный вечер с ним и его соседями. Он играл на скрипке, и против ожидания не так уж плохо. На рассвете я уехал.
«Я сделаю все, что в моих силах, полковник Бэрр».
Да, Джефферсон сделал все, что мог, — для себя! Он был кандидатом республиканцев на пост президента, а я, как договорились, кандидатом в вице-президенты. Коллегия выборщиков выбрала президентом Адамса, который получил семьдесят один голос. Джефферсона избрали вице-президентом — шестьдесят восемь голосов (в те времена, если кандидат шел вторым по большинству голосов, он автоматически делался вице-президентом). Пинкни шел третьим, набрав пятьдесят девять голосов, а я — четвертым, с тридцатью голосами. На первый взгляд вроде естественно. Но когда я изучил, каким образом голосовал каждый штат, я увидел, что Теннесси отдал мне три голоса, Кентукки — четыре, Северная Каролина — шесть, Пенсильвания — тринадцать, Мэриленд — три, а виргинцы — мои добрые друзья и союзники — отдали мне один-единственный голос.
«Я сделаю все, что в моих силах, полковник Бэрр».
Я больше уже не верил Джефферсону. Но так как мы были друг другу нужны, я притворился, что прощаю его.
Потом Мэдисон пытался объяснить мне поведение Джефферсона:
— Он считает вас слишком независимым политиком и личным соперником, а потому вас боится.
— Вас-то он не боится.
— Потому что я его часть, а не соперник.
— А я — соперник?
— Он думает, что вы соперник.
— Что же мне делать?
Мэдисон скривился. С таким человеком, мол, ничего не поделаешь. Я так и не узнаю — да и кто узнает? — что на самом деле думал Мэдисон о своем удивительном друге.
Летом 1797 года я оказался замешанным вместе с Монро и Гамильтоном в одном сомнительном деле чести, или, может быть, лучше сказать — деле сомнительной чести. Пять лет назад, когда Гамильтон создавал Банк и вообще формировал республику, Джефферсон заподозрил его в махинациях в Казначействе. Джефферсон убедил Джона Бекли, секретаря палаты представителей, провести частное расследование дел своего врага.
Не знаю всех хитросплетений интриги. Но знаю, что некоего нечистоплотного спекулянта Джеймса Рейнольдса посадили в тюрьму за скупку по дешевке долговых сертификатов, которые выдавались солдатам — участникам Революции в счет жалованья. Он, очевидно, заранее знал, в какую сумму Казначейство оценит эти сертификаты, и сумел заработать большие деньги до того, как отправился в тюрьму.