— Без сомнения. У меня до сих пор есть письмо, которое вы мне написали, когда сомневались в моем избрании и предлагали мне пост в вашем правительстве. Мне польстило ваше доверие. — Я перешел к делу. — В течение всей моей карьеры я никогда ни у кого не просил о личных одолжениях. Теперь мне придется изменить моему обычному правилу. Чтобы не расстроились наши ряды, чтобы разочарование не Охватило наших друзей, я хотел бы уйти с поста вице-президента и занять другой пост, никак не связанный с выборами.
— Понимаю. — Пересмешник вдруг улетел на камин. Я поклялся не нарушать молчание первым, это мне удалось. — Естественно, полковник, когда я писал то письмо, я признавал ваше право на благодарность нашей партии. Вы обеспечили нам Нью-Йорк, а Нью-Йорк обеспечил нам страну. Но… увы, вакантных мест нет.
— А губернатором в Орлеане?
— Мистер Клерборн только что приступил к своим обязанностям.
— Губернаторство в Луизиане?
— Оно обещано.
— Послом во Франции?
— Надо хорошенько подумать, полковник. — На его губах мелькнула тень улыбки. — Признаться, вы меня огорошили.
— Надеюсь, вас не огорошило мое желание избежать впечатления раскола между нами.
— Нет. Нет. Я очень благодарен.
— Прекрасно. Если же мне не будет позволено служить вам на назначенном вами посту, я через месяц вернусь в Нью-Йорк и выставлю свою кандидатуру на пост губернатора…
— От республиканцев? — Я тогда этого не знал, но Де Уитт Клинтон уже опасался, как бы я не выставил свою кандидатуру, и вовсю наседал на дядю. Но старику Клинтону не хотелось тягаться со мной на выборах. Во-первых, Джефферсон уже обещал ему вице-президентство. Во-вторых, я бы его побил. Джефферсон стоял перед дилеммой. Он вывел из состязания единственного человека, который, по его мнению, мог победить меня в Нью-Йорке. Я узнал позже, что уже тогда Де Уитт Клинтон умолял Джефферсона повлиять на дядю и заставить его выступить против меня.
— Да, от республиканцев. А как же еще? Естественно, если фракция Клинтона откажется меня поддерживать, я предложу свою кандидатуру как независимый республиканец и буду искать поддержки федералистов.
Пересмешник издал зычный звук. Мы с Джефферсоном вздрогнули. Потом птица засмеялась.
— Я уже ему говорил, это не музыкально.
— Может, он глухой.
— О нет, он все слышит. Все слышит.
Джефферсон перевел разговор на другие темы, и, разумеется, зашла речь о разнузданности прессы. Нам обоим в тот сезон особенно досталось. Читэм в Нью-Йорке обвинял меня в самых редкостных преступлениях, а Джеймс Каллендер в Виргинии пошел против старого работодателя и поведал миру, как Джефферсон платил ему за клевету на Вашингтона, Адамса и Гамильтона.
Каллендер недвусмысленно высказался и о попытке Джефферсона соблазнить миссис Уокер, и о его долгой связи с рабыней Сэлли Хеммингс. Но народ только забавляла неожиданная человеческая черточка у апостола демократии, который с таким импозантным самомнением вершил наши дела. Но зато самого короля-философа отнюдь не забавляли клеветнические нападки Каллендера, «особенно после всего, что я для него сделал».
— Читэм не лучше…
Но Джефферсона не занимали мои беды. И Читэм ведь действовал по наущению Джефферсона.
— Прошлым летом я свалял дурака и дал Каллендеру из жалости пятьдесят долларов, и вот он пишет, что пятьдесят долларов — взятка за молчание! Я, видите ли, заплатил ему, чтобы он молчал, ибо он кое-что знает. Я не знаю, что он там знал, и никому это не известно. Хорошо еще, он утопился. Не представляю, что бы я сделал.
— Всегда можно прибегнуть к закону о подстрекательстве к мятежу.
Он, разумеется, понял мою шутку буквально.
— Нет. Нет. Но, — и увядший рот превратился в жесткую линию на бледном лице, — я убежден, что сейчас нам необходимо возбудить несколько судебных дел против особенно видных и вредных редакторов. Такие процессы окажут оздоровляющее воздействие на остальных.
— Но ведь их свободу защищает Первая поправка…
— Разве разнузданность — свобода?
— То, что для одного разнузданность, для другого, возможно, истина.
Джефферсон ответил серьезно, мгновенно, продуманно:
— В тысяча семьсот восемьдесят девятом году Мэдисон послал мне проект поправок к конституции. Я написал ему, чтобы он непременно разъяснил, что, хотя наши граждане вправе говорить или публиковать что угодно, нельзя, однако, искажать факты, ибо это наносит вред жизни, свободе, собственности, личной репутации, портит отношения с иностранными государствами. Третьего дня я как раз напомнил Мэдисону об этом печальном упущении в нашей конституции, и он согласился, что нынешняя ужасная пресса — следствие небрежности Первой поправки.