— Ого, едрит твою под корень! — воскликнул Шурка.
Галя думала успокоить его, а на самом деле еще больше перепугала. Шурка с тоской обреченного поглядел на окна, на двери: удрать бы!
Зашли в палату к Стеблю. Он лежал бледный, худой, пахнущий одеколоном, — его только что побрили.
— Здорово, ребята, — довольно бодро проговорил он. — Наделал я вам хлопот.
— Ничего, мы переморщим это дело, — засмеялась Галя. — Как настроение?
— Сейчас я, ребята, кум королю, — улыбнулся Стебель. — Дело на поправку пошло. Соскучился я по вас, черти. О деревне, о полях, о тракторе соскучился. Хоть бы к сенокосу выбраться из этих хоромов. Как мама? — спросил он Шурку.
— Ездила к тебе несколько раз, да не пустили ее. Скучает она по тебе.
Стебель смотрел, смотрел на Шурку с Галей и вдруг засмеялся и выговорил:
— Эх вы, ребята, ребята! — помолчал и добавил: — Если вам больно будет — не ругайте меня.
— Не будем, — улыбнулась Галя.
— Тебя нужно бить, а не ругать, — заговорил Шурка. — Вон какую кашу заварил! Когда мы ее только расхлебаем.
— Сдаюсь, сдаюсь! — Стебель поднял руки. — Встану, Шурка, на ноги и бегом побегу за бутылкой для тебя.
В палате с Галей лежала Шуркина тетка, тетя Поля — ей вырезали аппендицит — и бабушка Анисья, у нее что-то случилось с ногой.
Высокая, тощая тетя Поля славилась в селе своим ненасытным любопытством. Все-то ей нужно было знать, и она, пожалуй, все и знала. И вот что удивило Галю — тетя Поля не была сплетницей, она все выведывала не для передачи кому-то, а просто так — из интереса, для себя.
Стоит зайти к ней домой, как она сразу же весело засуетится, начнет угощать чаем и, конечно, выспрашивать обо всем — и как сев прошел, и какие виды на урожай, и сошелся ли зоотехник с женой, и сколько поросят кормит Маша, кто с кем поссорился, какие свадьбы намечаются. А потом начнет о себе рассказывать. И даже о неприятном рассказывает как-то весело:
— Мужик у меня хлещет в три горла, чтоб ему захлебнуться. Ну, и дебоширничает! У меня что ни день, то художественная самодеятельность: кружки да тарелки так и летают по избе. — И она смеется, не падает духом. — Реви да живи! — восклицает она.
А бабушку Анисью Галя еще плохо знала.
— Ты, девка, почему кожу-то свою даешь? — спросила эта самая бабка.
— Как почему?
— Сродственник он тебе, что ли, этот парень, или суженый?
Галя засмеялась:
— Да нет, бабушка! Просто мы вместе работаем.
— Ну так мало ли что вместе работаете, — возразила бабушка Анисья. — Ты со многими работаешь, не будешь же для каждого сдирать свою шкуру.
— Человек попал в беду, бабушка, как же не помочь!
— Ладно тебе байки-то рассказывать: не может такого быть, чтобы из-за всякого встречного-поперечного такую страсть перетерпеть. Ты же ведь живая, а тут ножами начнут резать. Милуешься ты с ним, это уж как пить дать, — убежденно заявила старуха. — Или ты блаженная. Раньше таких блаженными называли.
— А что это значит — блаженная? — с просила Галя.
Изможденная тетя Поля слабо засмеялась и тут же сморщилась от боли.
— Ну, вроде как полудурочка, которую может каждый обмануть. А она рот разинет и всему верит, и с себя последнее отдает. Безответная простота, ее обманывает всякий, кому не лень. Они, блаженные-то, очень добрые, бесхитростные, богу угодные. И все им хорошо. И хитрые на них верхом ездят, пользуются их простотой!
— Да какая я блаженная! — Галя засмеялась. — А вот что мне все хорошо — это верно. А чего же плохого-то, бабушка? Я молодая, ничего у меня не болит, я работаю, поеду учиться… Кругом лес да поля. А чего мне еще надо? Вот всем бы только хорошо было. Не ссорились бы, помогали друг другу.
— Это уж так, так, голубушка моя, — согласилась старуха. — Раньше-то каждый на особицу жил. Ну, да ведь своя рубашка к телу ближе. У каждого своя нужда была. А вот как полегчало, нужду-то помаленьку избыли, так и потянулись друг к другу.